щика, племянника Байара-Скриба * — за какой-то долг описали
имущество. Вашетт застает у него судебного пристава. Осведо
мившись о сумме долга, Вашетт тотчас же уплачивает ее. При
став уходит.
— Ну-с, — спрашивает Вашетт у Байара, — и много у вас
таких долгов в Париже?
— Двадцать тысяч франков.
— Двадцать тысяч! Да вы же никогда не выпутаетесь...
— О нет, серьезных из них тысяч пятнадцать, шест
надцать. Остальное я задолжал приятелям, вот как сейчас
вам! < . . . >
Бар-на-Сене, 24 июня.
Просыпаюсь утром в комнате, сплошь увешанной портре
тами предков, устремляющих на меня свои глаза; все они в
костюмах, соответствующих их профессиям или излюбленным
занятиям, с наивными атрибутами, напоминающими символику
средневековья: врач изображен с томом Бурхаава в руке, кюре
с молитвенником, банкир — с векселем. Есть также гвардеец —
312
почти совсем уже выцветшая пастель; девочка с канарейкой на
плече; старуха с темным, суровым лицом — безутешная мать
того гвардейца, в двадцать лет убитого на дуэли.
Как ощущается в этих висящих рядом портретах, в этих
людях, облаченных в костюмы своих профессий, незыблемый
порядок прежнего общества — все они ценили свое сословие и
гордо носили одеяние, соответствующее их занятиям. Ныне
стряпчий велит изобразить себя в охотничьем костюме, а но
тариус — в виде светского льва.
Хороший то был обычай — передавать из поколения в по
коление семейные портреты, этим поддерживалась родовая
преемственность. Земля поглощала мертвых лишь по пояс.
Вместе с физическим типом по наследству передавался и тип
духовный. G этих скверных полотен на вас глядели как бы на
ставники вашей совести. Вас окружали те, кто служил вам при
мером. В такой комнате, увешанной фамильными портретами,
даже мысль о дурном поступке вызывала чувство неловкости.
«Деньги, деньги! Без них все впустую!» Таковы вечные раз
глагольствования моего кузена, при всех его сетованиях на
всеобщее падение нравственности, на постыдные явления на
шего века денег... И вот от зари до зари скрипит в его доме де
ревянная лесенка под ногами поднимающихся и спускающихся
по ней судейских, дельцов, всяческих воротил, нотариусов,
стряпчих, скупщиков недвижимости, которые являются сюда
предложить денежную сделку, ссуду под закладную, имение,
продающееся по дешевке... Деньги, сплошь деньги, проделываю
щие путь от шерстяного чулка, где хранил их крестьянин, до
этой вот лесенки. <...>
Прелестна в устах девицы на выданье фраза, сказанная Фе-
дорой * при сравнительной оценке соискателей ее руки: «Будь у
этого на сто су больше, я предпочла бы его!»
Париж, 11 июля.
Обедаю у Эдмонов после целого дня беготни по поводу «Се
стры Филомены». Шарль только что вернулся из Брюсселя, где
провел несколько дней с Гюго *. Он прибыл туда как раз в тот
день, когда Гюго поставил на последней странице своих «Отвер
женных» слово Конец: «Данте создал свой ад, пользуясь вымы
слом, я попытался создать ад, основываясь на действительно
сти». <...>
313
Бар-на-Сене, 12 июля.
< . . . > Вот важнейшее следствие 89 года: Париж стал все
общим центром. Он превращается, говоря железнодорожным
языком, в узловой пункт всех нажитых в провинции состояний.
Через двадцать лет в провинции не останется ни одного сына
разбогатевших родителей. < . . . >
Нельзя обменяться с крестьянином и двумя словами, чтобы
он тотчас же не стал жаловаться на неурожай. Это стало уже
привычкой и так вошло в плоть и кровь, что, когда давеча мой
кузен спросил какого-то крестьянина, как ближе всего пройти
в К..., тот ответил не задумываясь: «Ах, сударь, земля-то совсем
не родит!» <...>
Толкуют о падении нравов в Париже, но что сказать тогда
о провинции? И я имею в виду отнюдь не тайную, лицемерно
прикрытую безнравственность, а самую явную — ту, которой
призвано заниматься правосудие, которая подлежит суду при
сяжных или исправительной полиции.
Против здешнего мэра г-на Бурлона государственным про
курором было возбуждено судебное преследование по обвине
нию в убийстве — он укокошил одного крестьянина в кабинете