своего зятя-нотариуса, которому тот надоедал по поводу ка
ких-то денег. В самый разгар следствия пришло известие о на
граждении мэра орденом Почетного легиона, и дело тотчас же
было прекращено. Здешний банкир — это Гомбо — в прошлом
году был отдан под суд за ростовщичество — и оправдан. «Моя
честь восстановлена», — говорит он теперь. Брат врача Фонтена
недавно обвинялся в убийстве сторожа. Всюду, куда ни глянь, —
преступления, кражи, хищения банковых билетов и тому по
добные гнусности, предусмотренные Уголовным кодексом. Здесь
явственно чувствуется запах тюрьмы Клерво. <...>
Сегодня я вдоволь насмеялся в глубине души. Меня еще в
прошлом году поразило, с какой легкостью Леонид одолжил
одному из своих молодых родственников не то пять, не то шесть
тысяч — тот сожительствует с какой-то женщиной и ради нее
наделал долгов. Я не мог объяснить себе причину подобной
щедрости и все ждал, что рано или поздно она обнаружится —
должна же существовать какая-то причина. А сегодня кузина
мне говорит:
— Как ты думаешь, не добиваться ли нам для нашего сына
права на имя нашей бабки де Брез? Это было бы важно в связи
с его женитьбой и новым положением в обществе.
314
— Но ведь это имя уже носит ваш кузен. Нужно его согла
сие. — Да, но, понимаешь ли, младший де Брез тайком от отца
сделал заем у моего мужа. А мы ведь в курсе всех его похожде
ний с той женщиной. Он же как раз собирается просить руки
дочери одного здешнего нотариуса, — прекрасная партия, и дело
уже на мази. Но ему прекрасно известно, что ст оит нам только
сказать словечко... О нет, — спохватывается она, заметив выра
жение моего лица, — разумеется, мы на это не способны, никогда
в жизни я не стала бы ставить ему палки в колеса. Но все же,
он сейчас в затруднительном положении, и если бы мы приба
вили еще пять-шесть тысяч к тем, которые он уже получил,
быть может, ему удалось бы уговорить своего отца?
Вот к каким тонким ходам приводит материнское честолю
бие и тщеславие. А с другой стороны, я вспоминаю, что этого
дворянства будет добиваться человек, который всю свою жизнь
кричал о ненависти к аристократии, участвовал в заговорах
против нее, проклинал ее, плевал на нее, слыл карбонарием,
республиканцем... Итак, все эти его убеждения были не чем
иным, как одной только завистью, самой обыкновенной зави
стью. Постепенно, понемногу, он отрекался от всего, открывал
свое истинное лицо: замужество дочери, воспитание сына, те
перь вот это новое имя, эта частичка «де», которую он станет
выпрашивать... О, зависть, великая пружина, движущая обще
ством со времен 1789 года! <...>.
Париж, 29 июля.
Возвращение в Париж, исполненное внутренней тревоги;
снова наша жизнь, наша книга, ожидание известий о ней —
успех или неуспех?.. Что за жизнь — эта жизнь в литературе!
Временами я проклинаю, я ненавижу ее. Что за мучительные
часы возбужденного ожидания! Эти надежды, вырастающие в
целые горы и тут же рассыпающиеся в прах, эта непрекращаю
щаяся смена иллюзий и разочарований! Часы полного бессилия,
когда ждешь, уже ни на что не надеясь, минуты острого отчая
ния, как, например, сегодня вечером, — горло сжимается, сердце
стучит... Вопрошаешь судьбу книги у витрин книготорговцев, и
если ее, твоего детища, нет на прилавке, с тобой делается что-то
ужасное, пронзительная, душераздирающая боль, и тут же бе
зумная надежда: а может быть, книги нет потому, что она уже
вся распродана? Судорожная работа твоей мысли, твоей души,
мечущейся между надеждой на успех и неверием в него, вконец
315
изматывает тебя, словно бросает во все стороны, кидает, пере
ворачивает, как утопленника, которого швыряют волны!
Я думаю порой, что, будь я богат, я заказал бы себе такой
пейзаж: лето и порыв ветра.
Круасси, 9 августа.
<...> О, какой кладезь невыдуманных романов, какие золо
тые россыпи, откуда прошлое черпается в виде уже готовых
драм, сценок, разнообразных и ярких портретов, представляют
собой человеческие воспоминания! Какое любопытнейшее со
брание воспоминаний, где представлены были бы все слои об
щества, мог бы создать человек, пожелавший произвести подоб