ные раскопки, посвятив себя исследованию всего этого
множества связей и отношений, и восстанавливая по отдельным
кусочкам историю целых семей. Сколько семейных тайн,
сколько забытых историй, похороненных в далеком прошлом,
найдет здесь тот, кто возьмется записывать без прикрас все эти
рассказы, стремясь сохранить при этом характер устной речи,
ее интонацию, всякого рода подробности — те особые краски,
которые бессознательно находит самый обыкновенный человек,
не являющийся художником, когда он предается воспомина
ниям; обрывки мемуаров; внезапно возникающий аромат эпохи;
необычайные сцены, срывающие все покровы с эпохи и чело
вечества. <...>
Вторник, 3 сентября.
Вместе с Сен-Виктором мы отправляемся в небольшую по
ездку по берегам Рейна, а оттуда в Голландию. <...>
В Германии, при виде гостиничной комнаты с двумя крова
тями, у вас тотчас же возникает представление о пристанище
мужа и жены, о супружеской чете. Все здесь, вплоть до зана
весей девственной белизны, говорит о любви добропорядочной,
дозволенной, освященной законом. Во Франции подобная ком
ната неизменно вызывает представление о любви незаконной.
Ее тень словно лежит здесь на мебели, на стенах, везде,— и не
вольно представляешь себе какое-нибудь похищение или встре
чу мужчины с любовницей. Почему бы это? Не знаю. <...>
Майнц.
Осматривая Майнцский собор (его хоры, выполненные в
столь очаровательно-неистовом стиле рококо, что скамьи ка-
316
жутся здесь застывшей деревянной зыбью), а затем церкви
святого Игнатия и блаженного Августина, где балюстрады орга
нов украшены амурчиками, словно это какой-нибудь театр мар
кизы Помпадур, я размышляю о судьбах католицизма, первона
чально столь сурового, столь нетерпимого ко всему чувствен
ному — и пришедшего в конце концов к тому сладострастному,
возбуждающему искусству, каким является искусство иезуитов.
Только и видишь вокруг что томных епископов с танцую
щей походкой Дюпре, смахивающих на жрецов древних вакха
налий; ангелов, протягивающих чашу со святыми дарами дви
жением амуров, натягивающих свой лук; святых мучеников,
откидывающихся на кресты, с видом скрипачей в экстазе. Све
товая игра свечей, расположенных за алтарем, — точь-в-точь
сияние вкруг раковины Венеры; религия, сошедшая с полотен
Корреджо и скомпонованная Новерром в виде усладительной
оперы о господе боге. Так и ждешь, что зазвучат флейты и фа
готы и под звуки этой музыки — самой чувственной, самой, если
можно так выразиться, щекочущей и пряной, красавец епископ
изящным жестом маркиза вытащит просфору из золотой коро
бочки, словно конфетку или понюшку испанского та
бака. <...>
Амстердам.
Вчера в вагоне железной дороги я смотрел на спящего
юношу напротив меня. Я наблюдал, как сочетается лежащий на
его лице солнечный луч с густой тенью, падающей от козырька
фуражки.
А сегодня, очутившись перед картиной Рембрандта, которую
принято называть «Ночной дозор», я обнаружил тот же самый
световой эффект. И подивился длящимся еще поныне спорам
о том, изобразил ли художник на своем полотне дневной свет
или ночное освещение. Я был просто поражен, вспоминая все то,
что говорилось и писалось о будто бы странном и неестествен
ном свете на этой картине. Я видел только полнокровный, горя
чий, живой солнечный луч, освещение в высшей степени логич
ное, рациональное, ясное. Но только — как почти всегда у Рем
брандта — здесь не ровный, рассеянный дневной свет, а пучок
солнечных лучей, падающих сверху и подсвечивающих персо
нажей сбоку.
Никогда еще не выходило из-под кисти художника подоб
ных человеческих фигур — они живут, они дышат, они трепе
щут при свете дня; их ожившие краски отражают и вместе с
тем испускают солнечные лучи; лицо, кожа отсвечивают; пора-
317
зительнейшая иллюзия достоверности: человек в солнечном
свете. А каким образом это сделано — непонятно. Способ запу
тан, невосстановим — таинственный, колдовской, непостижи
мый. Тело написано, головы моделированы, вырисованы так,
что кажутся выходящими из холста, — это достигнуто особым
наложением красок: словно расплавленная мозаика, множество