мелких мазков, образующих зернистость, дающих впечатление
плоти, трепещущей на солнце, какое-то чудесное утрамбовыва
ние краски ударами кисти, отчего луч дрожит на канве из ши
роких мазков.
Это солнце, это жизнь, это сама реальность. И вместе с тем
в картине есть дыхание фантазии, чарующая улыбка поэзии.
Например, эта мужская голова — в черной шляпе, справа, у
стены. А еще говорят, будто у Рембрандта нет благородных лиц!
И еще одна — в числе четырех, на втором плане, — голова в
высокой серой шляпе, с блуждающей улыбкой на губах, пои
стине изумительная — что-то вроде шекспировского полугаера-
полудворянина, странного героя комедии «Как вам это понра
вится», а рядом то ли карлик, то ли шут, нашептывающий ему
что-то на ухо, на манер комических наперсников Шекспира...
Шекспир! Это имя снова и снова приходит мне на ум, и я повто
ряю его, ибо сам не знаю, каким образом картина Рембрандта
оказалась связанной в моем сознании с творениями Шекспира.
А девочка с лучезарной головкой, будто вся сотканная из света,
дитя солнца, фигура, от которой идут отсветы по всей картине;
эта девочка, будто вся усыпанная аметистами и изумрудами, с
привешенной к поясу курицей, маленькая еврейка, цветок Боге
мии, — разве не находим мы ее у Шекспира, в образе какой-
нибудь малютки Пердиты?
Некий господин, сидя перед картиной, старательно копиро
вал ее тушью; и я подумал, что это то же самое, что рисовать
солнце с помощью черной краски.
А дальше — «Синдики», картина сдержанная, суровая, сгу
сток живой жизни, — не знаешь, чему отдать предпочтение —
ей или «Ночному дозору». Если рассматривать ее со стороны
исполнения, как совершеннейший образец лепки из материала
жизни, — это, быть может, самое поразительное из всего, что
было создано Рембрандтом.
Нет, положительно, Рембрандт и еще Тинторетто (в «Стра
стях святого Марка») для нас — величайшие из художников,
которым художники литературные, вроде Рафаэля, и в под
метки не годятся. В скульптуре только две статуи показались
нам относящимися к божественному разряду прекрасного и
318
намного превосходящими все то, чем принято восхищаться в
лекциях по искусству и в руководствах по эстетике: «Неапо
литанская Психея» и «Мюнхенский фавн» *.
Амстердам, 11 сентября.
Для фантастической сказки: аллея попугаев в Зоологиче
ском саду. Эти разноцветные птицы с механическими голосами
могут оказаться заколдованными душами журналистов, без
конца повторявших одно и то же. <...>
Шестая галерея.
Рембрандт, «Бургомистр»: обтекающие мазки, серый кам
зол, красный плащ, перчатки слишком в манере Веласкеза.
«Молочница» Ван дер Меера. Поразительный мастер, выше
всех Терборхов и Метсю, хоть это и лучшие из маленьких гол
ландцев. Шарден в идеале — превосходное масло, сила, какой
Шарден не достигал никогда. Та же манера — широкие мазки,
сливающиеся в единое целое. Шероховатость краски на аксес
суарах. Неопределенная белесоватость фона мастерски ослаб
лена в полутонах. Легкие касания кисти. Почти та же система
мелких мазков, набегающих один на другой, масляная зерни
стость; густые синие и красные вкрапления в фактуру тела. —
Плетеная ивовая корзинка в глубине; зеленая скатерть на
столе; синее белье; сыр; кружка синего пористого песчаника,
красный кувшин, из которого женщина льет молоко, и другой
кувшин, в который она его наливает, — коричневато-красный.
Еще одна аналогия с Шарденом: Ван дер Меер тоже написал
кружевницу — у г-на Блокхейзена, в Роттердаме. — Жемчужно-
сероватый фон, как у Шардена; интенсивно красный цвет кув
шина.
«Улица в Дельфте»: только ему одному удалось из обыч
ного голландского кирпичного домика сделать как бы одухотво
ренный дагерротип. Здесь Ван дер Меер раскрывается нам как
предшественник Декана — его учитель, его предок, о чем тот,
быть может, и не подозревал.
Несомненно, в XIX столетии религия — это условность, но
совершенно такая же, как правосудие, без которого общество
не может существовать. Какой умный человек верит в право
судие? И, однако, кто внешне не относится к нему почти
тельно? < . . . >
319