28 сентября.
< . . . > Право же, нет более жалкого ремесла, чем это пресло
вутое искусство писателя. Мой издатель из «Либрери Нувель»
обанкротился. Мои «Литераторы» стоили мне около пятисот
франков. «Сестра Филомена» не принесет нам ни гроша. Это
уже лучше...
В сущности, единственное, что дает нам ощущение сча
стья, — это наша работа и порою вспышки распутства.
Что нам Цезарь, перешедший Рубикон? Вся эта древняя
история — мертвые останки, не более. Другое дело — адюльтер
г-жи Сюлли; это уже относится к современному мне человече
ству, к моей эпохе, это трогает меня за живое. Чтобы прошлое
вызывало интерес, необходимо, чтобы оно волновало ваше
сердце, даже чувственность. Прошлое, затрагивающее только
разум, — мертвое прошлое.
3 октября.
< . . . > Д а , чтобы достичь чего-либо, необходимо быть чело
веком посредственным и услужливым, уметь раболепствовать в
искусстве совершенно так же, как в жизни: вовремя поддержать
при выходе из кареты, подать шляпу и т. д. И делать все это не
из вежливости, а единственно из подобострастия. Путь к успеху
при правительствах, держащихся на раболепии, лежит через
прихожую. <...>
Самая значительная черта характера нынешних писате
лей, — если только можно здесь говорить о характере, — это тру
сость, трусость перед теми, кто пользуется успехом, перед пра
вительством, перед ударом шпаги.
Воскресенье, 6 октября.
<...> Человек, подобный Лувелю или Беккеру, есть крайнее
и отважнейшее выражение идей своего времени. Цареубий
ство — это пароксизм общественного мнения. Нет деяния, кото
рое более сильно выразило бы душу своей нации, своей эпохи;
это страсть человеческого множества, сконцентрированная в
руке одного человека. Это безличный убийца.
< . . . > Бальзак, быть может, не столько великий анатом че
ловеческой души, сколько великий художник интерьеров. Порой
320
А. Мюрже. Фотография
«Богема». Рисунок Жане
«Флобер, вскрывающий Эмму Бовари».
Карикатура Лемо
Золя и Бальзак.
Карикатура А. Жилля (1878 г.)
мне кажется, что он пристальнее наблюдал меблировку, нежели
характеры.
Прелестный тип для комедии, этот господин, о котором да
веча мне рассказывали: ему уже чуть ли не шестьдесят, вечно
он черт знает где путешествует, вдруг на два года отправляется
в Китай, бросая одних больную жену и дочь, а в ответ на все их
сетования заявляет: «Ах, есть ли большее счастье, чем вер
нуться во Францию, чтобы обнять своих близких!»
Луи говорит: «Ведь сам я совсем не честолюбив. Все это я
делаю только ради моих родителей». Очаровательное ханже
ство! Он хочет выгодно жениться, он строит козни, он всюду
втирается, он норовит пролезть на выборах — и все это ради
своих родителей, только ради них... Ну, до чего хороший сын!
8 октября.
Ты переступаешь порог дома — и вдруг понимаешь: это дом,
о котором ты всю жизнь мечтал, — и вот ты ходишь по нему,
сидишь в нем, касаешься его стен — все это наяву! Именно та
кую мастерскую ты видел в своих мечтах, именно таким пред
ставлял себе свой сад, — словом, ты внезапно оказываешься в
своем доме, а потом приходится уйти из него, — и, вероятно, на
всегда; все это случилось со мной сегодня у г-жи Констан, ко
гда я зашел к ней на улицу Роше, № 67, поблагодарить за
напечатанную в «Тан» ее статью *. Дом этот так и стоит у меня
перед глазами, он словно отпечатался в моем мозгу. Ничего в
жизни еще не желал я так пламенно!
Вот так (во всяком случае, по моим представлениям) бывает
и с любовью. Ты входишь куда-нибудь, видишь женщину и
вдруг понимаешь: она! «Другой такой я уже не встречу, эта —
единственная, неповторимая. Вот она, моя мечта — живая, об
ретенная!» Ну, а потом, с женщиной нередко получается то же,
что с домом, — она принадлежит другому.
В наши дни в литературных кругах то и дело говорят о ком-
нибудь: он развратник, — и так просто, как если бы говорили:
он лысый. И, по-видимому, в этом но находят ничего позорного.