По возвращении из Круасси.
Прийти вечером с охоты вконец измученным, хорошенько на
питься, свалиться в постель, отупев от усталости, и дать опьяне-
21 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
321
нию постепенно убаюкать тебя, — вот, вероятно, самая большая
радость, какую бог дозволил испытать человеку.
10 октября.
За столом, — у нас обедали сегодня Сен-Виктор и Шарль
Эдмон с женой, — разговор зашел о театре Буфф, этом великом
ничтожестве, этом «Фигаро» театрального мира; о значении,
которое он приобретает, об интересе, который он возбуждает
все больше, о кругах, с которыми он связан, — здесь и Жокей-
клуб, и милашки, и проч. Злачное место «хорошего тона», цар
ство юбок выше колен, гривуазных мотивов и пошлой отсебя
тины Дезире; бонбоньерка, набитая игривыми куплетами и
биде, украшенная при входе фотографиями полуобнаженных
актрис, театр с отдельными кабинетами и закрытыми ложами,
цирк, где подвизаются всякие щелкоперы и создается слава та
ких людей, как Гектор Кремье, этот жидовский делец-зазывала,
паяц, извлекающий барыши перекупкой бездарных куплетов,
который лезет все выше и выше, наживая деньгу при помощи
пьес, написанных не им.
Это целый мирок, в котором все связаны друг с другом; нить
тянется от Галеви к пресловутому Кремье, от Кремье к Виль-
мессану, от Вильмессана к кавалеру ордена Почетного легиона
Оффенбаху... Здесь обделываются делишки, здесь торгуют всем
понемногу, в том числе и собственными женами, вводя их в
среду актеров и актрис; на нижней ступеньке этого мирка —
Коммерсон, на верхней — Морни, меценат Оффенбаха, музы-
кант-любитель, человек, словно воплотивший в себе Империю, —
растленный, пропитанный до мозга костей всеми парижскими
пороками, испытавший все виды самого низкого падения, кол
лекционер, спекулирующий картинами, один из авторов Вто
рого декабря и «Господина Шу-Флери» *, занятый делами, до
стойными аукционного оценщика, и сочиняющий музыку,
способную усладить Фарси, безвкусный прожигатель жизни,
чистейшей воды парижанин, которому так по душе остроты
Кремье, что он берет его с собой в деревню в качестве шута.
Этот мирок, эти пошлые субъекты, эта подрастающая моло
дежь, новое литературное поколение, которое словно и рождено-
то между Водевилем и Биржей, а потому способно лишь инте
ресоваться, почем нынче платят за куплет, все эти признаки
нравственного падения у тех, кто сейчас на виду, кто развивает
свою деятельность, кто обретает имя и публику, вся та грязь,
в которой мы вынуждены копаться, говоря о них, — наполняют
нас тоскою, отвратительны нам до тошноты.
322
Мы развеселились немного, лишь заговорив о простаке
Пеньоне, издателе «Прессы». Гэфф и Сен-Виктор убедили его,
будто «Прессу» собирается купить некий богатый перс, но что
при этом он намерен выпускать газету с гербом Персии —
львом, пожирающим солнце. И это еще не все — он будто бы
хочет вдобавок, чтобы год на газете указывался отныне по ле
тоисчислению Хиджры! * Каково-то будет подписчикам!
Театр и газета — вот, в сущности, два важнейших источ
ника безнравственности литературы, две важнейшие отрасли,
где особенно сказывается ее вырождение. <...>
17 октября.
Видел Жанена в его загородном доме. Он подарил мне свой
«Конец одного мира» *. Об этой книге, — а это не книга худож
ника и не книга ученого, а просто нескончаемый понос слов и
имен, энциклопедия в духе г-жи Жибу и г-жи Поше, — он ска
зал, что ее большое достоинство (и, прибавим, единственное) —
живой, разговорный язык; недаром он всю ее от начала до
конца продиктовал жене. Он прав, книга производит впечатле
ние живого разговора, но надо бы научиться разговаривать, как
Дидро!
Вечером — премьера в театре Амбигю; * по ходу пьесы там
тонет женщина, зритель видит все это воочию: женщина барах
тается в воде, то погружаясь, то выплывая, — словом, показы
вается трюк утопания. Будущее театра принадлежит машини
стам сцены. <...>
Сегодня, проходя по Монмартру, я обратил внимание на вы
веску, красующуюся над окном какого-то сапожника: «Уничто
жение пауперизма». Это просто великолепно! Прочесть на вы
веске какой-то лавчонки что-то вроде заглавия статьи Бодрий-