яра или темы заседания Академии нравственных и политиче
ских наук — такое возможно только в XIX веке.
Чем больше я занимаюсь XVIII веком, тем больше убеж
даюсь, что основным смыслом его и целью было развлечение,
удовольствие, точно так же как смысл и цель нашего века —
обогащение, деньги.
Понедельник, 28 октября.
Сент-Бев, предупредивший нас письмом о своем визите,
явился к двум часам. Это человек небольшого роста, круглень
кий, несколько уже отяжелевший, почти мужиковатый с виду;
21*
323
одет просто и непритязательно, немного под Беранже, без ор
денов.
Высокий плешивый лоб, переходящий в белую лысину.
Большие глаза, длинный, любопытствующий, сластолюбивый
нос, рот большой, некрасивого рисунка, слабо очерченные губы,
широкая белозубая улыбка, острые скулы, торчащие желва
ками; есть во всем этом что-то жабье; вообще вся нижняя часть
лица — розовая, полная. Производит впечатление умного про
винциала, только что вышедшего из своей библиотеки, где он
проводит дни затворником, но где, однако, имеется чуланчик
с запасом доброго бургундского; он весел и свеж, у него белый
лоб, а щечки горят от приливающей к ним крови.
Словоохотлив, говорит легко, словно чуть-чуть касаясь ки
стью полотна, — так какая-нибудь женщина пишет мелкими
мазками хорошенькие, хорошо скомпонованные картинки. Рас
сказы его заставляют вспомнить наброски Метсю, только неза
конченные, без смелых бликов. Умно распределены оттенки,
есть своеобразие в его остроумии.
Заговорили о его портрете Луи-Филиппа; * по этому поводу
Сент-Бев передает якобы из достоверного источника, что гене
рал Дюма в августе 1848 года переслал г-ну де Монталиве соб
ственноручное письмо Луи-Филиппа, в котором тот просит
Национальное собрание сохранить за ним его имения, как при
надлежащие «старейшему генералу армии, начало деятельности
которого восходит к самой Революции» *. Монталиве бросил
письмо в огонь. «Непременно напишу об этом, — добавляет
Сент-Бев, — Луи-Филиппа я видел только однажды, когда меня
представляли ему в качестве новоиспеченного академика. Со
мной вместе были Гюго и Вильмен. Луи-Филипп горячо жал
Гюго руку и благодарил за то, что тот в своей речи упомянул
мнение о нем Наполеона *. Затем был разговор относительно
Французской академии, которую назвали древнейшей; он ска
зал на это, что академия delia Crusca * древнее нашей. Король
мог бы этого и не знать! Он назвал даже дату основания. Г-жа
Жанлис сумела вложить все это ему в голову... Что касается
слова башка, то вовсе не я его выдумал, как утверждает госпо
дин Кювилье-Флери; это выражение Виктора Кузена — он ска
зал мне однажды, указывая на павильон Тюильри, ныне уже
снесенный: «Неплохая голова, а еще лучше сказать башка,
здесь обитает!»
Заговорил о «Сестре Филомене»: истинную ценность, по его
словам, представляют только те произведения, которые основы
ваются на правде, на изучении натуры; он-де не слишком лю-
324
бит вымысел в его чистом виде, и ему не очень нравятся кра
сивые сказки Гамильтона; в конце концов, он не очень уверен
в том, что древние действительно обладали пресловутым идеа
лом, о котором у нас столько твердят: они изображали реаль
ный мир, но все дело в том, что мир этот был прекраснее, чем
наш...
Говорит о женщинах, старых женщинах, вроде г-жи де
Буань, в которых только в удается ощутить подлинный дух
XVIII века. Еще он сказал, что поскольку мы, благодаря на
шим занятиям, все время живем в прошлом столетии, наша
жизнь, в сущности, может считаться за две, и потому можно
сказать, что в общей сложности мы вдвоем уже прожили сто
шестьдесят лет!
Мы показали ему один рисунок девяноста третьего года:
«Остров любви в Бельвилле». Он сказал: «Это напоминает мне
историю знакомства Сальванди с Беранже». Некий англичанин,
поселившийся во Франции после Реставрации, часто давал зва
ные обеды. Жил он в Бельвилле. Однажды, получив приглаше
ние отобедать у него, Сальванди отправляется в Бельвилль и
сталкивается на крыльце с каким-то человеком, уже давно
тщетно звонящим у дверей. Оказывается, что оба они невнима
тельно прочитали адрес, указанный в пригласительном письме: