англичанин уже четыре месяца как перебрался в Пасси. Тогда
они решают пообедать хоть где-нибудь, и обедают вместе, так и
не будучи представлены друг другу. Сальванди недоумевает по
поводу своего сотрапезника: в нем есть что-то простонародное,
но вместе с тем чувствуется и нечто очень тонкое. В середине
обеда незнакомец вдруг заявляет: «А теперь я спою вам пе
сенку, чтобы на душе стало веселее». Человек этот был Бе
ранже, в то время еще не пользовавшийся такой славой. «Об
становка — как раз для встречи с Беранже!»
Мы высказываем сомнение, действительно ли так уж была
заслуженна слава Беранже. «Да, он был далек от нас... Но вот
подите же, один человек чуть ли не каждые две недели присы
лает мне из Батиньоля какое-нибудь стихотворение Беранже.
И видно при этом, что здесь у него, — он ударяет себя по лбу, —
есть определенная идея. Да, так уж ведется у нас во Фран
ции — полоса невезения, потом полоса везения... Но к Беранже
мы были слишком строги... Да, конечно, столбовая дорога его
поэзии — это заурядное, но на обочинах ее можно найти немало
изящного, немало высокого. Под грубой оболочкой таилось не
мало истинной поэзии. Ламартин как-то сказал о нем, что у него
были грубые руки. Неправда, руки у него бывали нежные».
325
И кажется, что здесь он затронут лично.
Разговор заходит о вольных выражениях и различных остро
тах, и он приводит фразу, сказанную г-жой д'Осмон после аре
ста герцогини Беррийской; когда г-жа д'Осмон стала всячески
ее честить, все возмутились: «Почему вы так жестоки?» — а
г-жа д'Осмон отвечала: «Она наставляла нам рога!»
О Флобере: «Нельзя так медлить... Иначе запоздаешь для
своего времени... Куда ни шло еще, когда речь идет о творениях
Вергилия... И потом, знаете, то, что Флобер сейчас пишет, все
равно собьется на «Мучеников» Шатобриана. После «Госпожи
Бовари» ему следовало писать произведения из современной
жизни. И тогда имя его осталось бы в литературе, и оно участ
вовало бы в битве, в той великой битве, которую ведет сейчас
роман. А теперь мне пришлось сделать полем боя «Фанни» *,
территорию гораздо менее подходящую для этой цели».
Рассказывает, какую досаду вызывает у него необходимость
постоянно перескакивать с темы на тему, из одного столетия в
другое. «Не успеваешь даже никого как следует полюбить. Нет
возможности кем-либо увлечься... Это так надоедает: чув
ствуешь себя как лошадь, которой разрывают губы мундшту
ком, заставляя поворачивать то налево, то направо!» И он изо
бражает, как лошадь кусает удила.
Затем мы говорим о том, какие огромные барыши приносят
театральные пьесы. «Сами посудите, вот я сейчас законтракто
ван на три года, если только не случится что-либо непредви
денное... Так вот, сумма моего заработка за эти три года будет
равняться той, которую приносит одна пьеса, поставленная на
сцене, даже если она не пользуется успехом... Жанр стихотвор
ной комедии, я считаю, отжил свой век — либо вы пишете
стихи, а не комедию, либо вы пишете прозой... Все в конце кон
цов сведется к роману. Да, этот жанр столь обширен и емок, что
способен вместить в себя все. Сейчас в этой области сделано
немало талантливого».
И он уходит, протянув нам на прощание руку — настоящую
руку священнослужителя — жирную, мягкую, холодную. «При
ходите ко мне как-нибудь в один из первых дней недели, — го
ворит он, — потому что в конце недели у меня уж не голова,
а пивной котел».
Воскресенье, 3 ноября.
Обедали у Петерса вместе с Сен-Виктором и Клоденом.
После обеда Клоден потащил меня в «Театральные развлече
ния». Всю неделю я усердно работал. Не знаю почему, но я чув-
326
ствую настоятельную потребность подышать воздухом какого-
нибудь злачного места. Время от времени необходимо опу
ститься на самое дно.
В одном из коридоров встретил директора, Сари; передает
рассказ Лажьерши, ездившей не так давно в Руан к Флоберу;
она уверяет, что одиночество и непомерная работа скоро совсем
сведут его с ума. Флобер нес ей всякую чепуху — о каких-то
вертящихся дервишах, о каких-то птицах, якобы устроивших
гнездовье в его постели... Не помню уже, кто рассказывал мне
со слов мадемуазель Боске, гувернантки его племянниц, об