этой его невероятной, лихорадочной работе; даже своему слуге
он разрешил заговаривать с ним лишь по воскресным дням,
и то, чтобы сказать: «Сударь, сегодня воскресенье». <...>
7 ноября.
< . . . > В XIX веке романическое уже не питается любовью,
единственная сфера романического в наши дни — это карьера
политического деятеля. Только здесь может играть еще какую-
то роль случайность; это единственная область, не укладываю
щаяся в рамки обычного буржуазного порядка вещей. Непред
виденное ныне почти не встречается. < . . . >
12 ноября.
< . . . > Великая наша беда в том, что непрерывный умствен
ный труд, которому мы предаемся, все же не поглощает нас
целиком; правда, он как бы одурманивает нас, но не заполняет
настолько, чтобы мы могли стать недоступными для честолюби
вых помыслов и нечувствительными к ударам, которые нано
сит нам жизнь.
Пошлая, плоская жизнь; ничего, ровно ничего не происхо
дит. Одни каталоги. Дни, наполненные отчаянием, утрата вся
кого вкуса к жизни так мучительна, что порой ты готов поже
лать себе что угодно, лишь бы в этом была какая-то подлинная
сила.
Слабой стороной многих произведений XVIII века было то,
что их авторы слишком много вращались в свете и сообразовы
вались с его понятиями, вместо того чтобы сообразовываться с
собственными. В этом же слабая сторона современной журна
листики. < . . . >
327
Все великие произведения искусства, которые считаются
идеалом прекрасного, были созданы в эпохи, не знавшие кано
нов прекрасного, или же художниками, не имевшими понятия об
этих канонах. < . . . >
Не кроется ли будущее нового искусства в сочетании Га-
варни с Рембрандтом — в реальности человека и его одежды,
преображенной магией света и тени, поэзией цвета — солнцем,
льющимся с кисти художника? < . . . >
Я считаю гнусной всякую профессию, связанную с верше
нием правосудия. Я сам присутствовал однажды при том, как
исправительная полиция уже при Империи выносила приговор
«за возбуждение ненависти и презрения к Республике». Мне
кажется, случись вдруг, что в течение одного месяца сменилось
бы три вида террора — красный, белый и трехцветный, — одни
и те же судьи преспокойно продолжали бы заседать, судить, вы
носить приговоры, и окажись при этом затянувшиеся дела, они
при белом терроре выносили бы приговоры именем красного,
а при трехцветном — именем белого! < . . . >
Бог, думаю я, создает характер человека цельным. Он вкла
дывает в пас способность восхищаться либо Генрихом Гейне —
либо Расином; либо Вольтером — либо Сен-Симоном. Восхи
щаться же одновременно и тем и другим — это уже свойство
благоприобретенное и говорит либо о лживости, либо о мало
душии. < . . . >
24 ноября.
<...> История — это роман, который был; роман — это
история, которая могла бы быть.
Вторник, 26 ноября.
<...> Сегодня утром я посылал Розу к дядюшке за день
гами. Он принял ее в чулане, где хранятся фрукты, сидя на
большой тыкве. Если бы в таком виде увидел его я, он пока
зался бы мне, вероятно, олицетворением буржуазии, восседаю
щей на своем троне. Именно таким изобразил бы Домье Прю-
дома-земледельца.
ГОД 1 8 6 2
1 января.
Для нас первый день нового года — это день поминовения
мертвых. Сердцу холодно, оно подсчитывает утраты.
Мы взобрались на шестой этаж к старой кузине Корнелии,
в ее бедную комнатенку. Но она не могла даже принять нас,
столько у нее было визитеров — каких-то дам, учеников кол
лежа, разных родственников. У нее не хватало ни стульев, ни
места, чтобы всех нас усадить. Вот одна из превосходных черт
дворянства: в этой среде не избегают тех, кто впал в бедность.
Вокруг кузины всегда теснятся люди. В буржуазных семьях это
не так: родичей, находящихся ниже определенного уровня бла
госостояния и живущих выше пятого этажа, за родственников
не считают.
Мера ума человека — его умение сомневаться, способность к
критике; мера его глупости — легковерие. Примеры тому — моя
любовница и государственный советник Лефевр. <...>
19 января.
<...> Вид бедняка всякий раз внушает мне чувство грусти,