ведь не для того, чтобы читать ее вслух... К тому же сплошь да
рядом этот пресловутый флоберовский ритм никому, кроме
него, не слышен, от других он ускользает. Флобер рычит себе
каждую фразу вслух. Знаете, у него бывают этакие фразы- ры-
чания, которые кажутся ему верхом гармонии; но ведь для
того, чтобы они казались такими нам, всем пришлось бы ры
чать, как он... В конце концов у нас с вами тоже есть неплохие
страницы, — в вашей «Венеции», например... Право же, это не
менее ритмично, чем то, что делает Флобер, и, однако, мы ни
когда так не лезли из кожи!..
333
У него есть на душе один страшный грех, угрызения сове
сти отравляют ему жизнь и скоро сведут его в могилу: в «Гос
поже Бовари» у него, видите ли, стоят рядом два существитель
ных в родительном падеже: «венок из цветов апельсинного де
рева». Он в полном отчаянии, но сколько ни старается, иначе
не скажешь... А теперь хотите осмотреть мой дом?» <...>
Воскресенье, 9 марта.
Фейдо рассказывал нам сегодня у Флобера о доме Рот
шильда, о кабинете Ротшильда — этом святая святых финансо
вого мира, этой штаб-квартире миллионов. В кабинет ведет
приемная, где с раннего утра толпятся в ожидании разные
люди — высокие особы вперемежку с биржевыми маклерами,
комиссионерами, конторскими служащими: перед Ротшильдом,
как перед смертью, все равны! Ротшильд входит, не снимая
шляпы. Никогда ни с кем не здоровается, ему все низко кла
няются. Иногда он милостиво бросает им шутку — всегда одну
и ту же: «Каспада с биржи, если в курсе пудут изменения, пре
дупредите меня поскорее, согласен возместить расходы на ом
нибус. До сфидания!»
А вот кабинет. Низенькая комната, очень длинная, напоми
нающая межпалубное пространство, — письменный стол самого
Ротшильда, письменный стол его сыновей, а перед ними двена
дцать звонков — куда они только не тянутся! — звонков, соеди
няющих кабинет со всеми Потози * земного шара и раздаю
щихся во всех банках мира. Письменный стол — за ним совер
шается столько сделок, сюда поступает столько ходатайств,
столько просьб о вспомоществовании, сюда антиквары приносят
предметы искусства, отсюда летят приказы: «Купите акций на
тридцать тысяч», — здесь средоточие всех дел и делишек
Кредита.
За всю свою жизнь Ротшильд самолично проводил из своего
кабинета лишь двух посетителей: убийцу Мишеля, который од
нажды, во времена Луи-Филиппа, принес ему целый ворох про
центных бумаг, в связи с вынужденной ликвидацией, и вот на
этих днях — папского нунция...
11 марта.
<...> Все сильные стороны характера молодого человека,
проявляющиеся в наши дни в интриге, в стяжательстве, в карь
ере, в восемнадцатом веке были устремлены к женщине или
334
против нее. Все его тщеславие, честолюбие, весь ум, вся твер
дость, решительность действий и замыслов проявлялись тогда
в любви.
< . . . > Торговка углем с нашей улицы вся кипит от негодо
вания. На днях она повела свою восьмилетнюю внучку впервые
к исповеди. Священник сделал девочке следующие два пред
писания: не петь «Мирлитон» — модную сейчас уличную пе
сенку — и отворачиваться от статуй голых женщин, которые
она может увидеть в доме своих родителей. Странный способ
внушать девочке понятие о боге!.. Нечего сказать, хорош испо
ведник, наивно представляющий себе жалкую лачугу водовоза
в виде секретного зала неаполитанского музея! < . . . >
Ходил смотреть знаменитый «Источник» г-на Энгра. Воз
вращение вспять — изображение девичьего тела по античным
канонам, да еще напряженное, прилизанное, наивное до глупо
сти. Тело женщины вовсе не неизменно. Оно меняется в соот
ветствии с цивилизацией, эпохой, нравами. Тело во времена
Фидия — совсем иное, чем тело в наши дни. Другой век, другие
нравы — и другие линии. Удлиненные, стройные, грациозные
женские тела Гужона и Пармезана не что иное, как женский
тип той эпохи, запечатленный в его изящном образце. Точно
так же и Буше — он просто увековечил в искусстве пухленькую
женщину XVIII века со всеми ее округлостями. Художник,
который не изображает женский тип своего времени, не оста
нется долго в искусстве.