нек и зажигается папироса, — одно и то же методическое движе¬
ние. Ни единого проблеска в звуке ее голоса, в окраске ее
речи.
С нами она очень любезна, весьма щедра на похвалы. Но
есть в ее словах какая-то удручающая наивность, удивительная
упрощенность мысли — от этих плоских выражений становится
холодно, как от голой стены. Это сама банальность в наивыс
шей своей степени.
Некоторое оживление в разговор вносит Мансо. Речь идет о
Ноанском театре, где даются представления для одной г-жи
Санд с ее служанкой, иногда до четырех часов утра. Они там,
кажется, просто помешались на марионетках. Большие пред
ставления бывают в течение трех летних месяцев, она называет
это своими вакациями; в Ноан съезжаются тогда ее друзья с
детьми.
Мы говорим о необычайной работоспособности г-жи Санд.
Но она уверяет, что в этом нет, собственно, никакой ее заслуги:
бывают люди, для которых это действительно заслуга, ей же
всегда работается исключительно легко. Пишет по ночам,
обычно с часу до четырех, потом ложится, в одиннадцать встает;
потом еще часа два работает днем.
— И вы заметьте, — говорит Мансо, который немного напо
минает чичероне, показывающего какую-то достопримечатель
ность, — заметьте, что ей нисколько не мешает, если ее преры
вают при этом. Это как вода, текущая из крана. Когда кто-ни
будь входит, она закрывает кран, вот и все.
— Да, мне совсем не мешает, если во время работы меня
прерывает какой-нибудь симпатичный человек, хотя бы кре
стьянин, зашедший побеседовать со мной.
22*
339
В этом уже явственно сказываются черты ее гуманности.
Когда мы прощаемся, она встает, пожимает нам руки и про
вожает до дверей. И тогда мы мельком видим ее лицо — неж
ное, изящное, доброе, спокойное; краски его уже поблекли, но
тонкие черты еще восхитительно вырисовываются на этом
бледном, спокойном, янтарного цвета лице. Есть в ее чертах
удивительная ясность и тонкость, и этого-то как раз и не сумел
передать последний ее портрет, где лицо ее вышло грубым,
особенно в слишком резкой линии носа. <...>
11 апреля.
На человеческое тело существует, по-видимому, такая же
мода, как и на облекающую его одежду. Торжество Ренессанса
в том, что длинное унылое тело Средневековья приобрело округ
лые формы и тощая богоматерь Мемлинга преобразилась в Ве
неру — высокую, стройную Венеру Гужона, которая не похожа,
однако, ни на пышнотелую Венеру Рубенса, ни на изнеженную,
пухленькую Венеру Буше — этих Венер XVII и XVIII веков.
22 апреля.
Сегодня вечером, в ложе Сен-Виктора, мы присутствуем на
премьере «Волонтеров» (первоначально это называлось «Наше
ствие»), пьесы, по поводу которой волнуется вся Европа и вот
уже две недели как Париж ходит ходуном; на представлении
ожидался чуть ли не открытый бунт — какие-то молокососы со
бирались якобы закричать «бис» в ту минуту, когда Наполеон
произносит слова отречения. И ничего этого не случилось. Бунт
был усмирен скукой. Пьеса Сежура способна была бы усыпить
самое Революцию. Пьеса еще глупее, чем постановка. Закон
ченный образец шовинизма, впавшего в детство. А Наполеон!
Канова изваял льва из сливочного масла *, а сей Наполеон вы
леплен из незабудок. Не чувствуется даже, как бывало когда-то
в Олимпийском цирке, силы убежденности, того дыхания прош
лого, которое во времена Луи-Филиппа и «пузанов» * заставляло
колебаться складки на знаменах Аустерлицкой битвы, не чувст
вовалось веяния Славы. Просто полицейская пьеса, которую
смотрят полицейские. В апофеозе видишь не лучезарную Славу,
а ножницы цензора. Легенда эта окончательно мертва — даже
в театре Вторая империя убила Первую. Тень Баденге * за¬
крыла высеченный на медали профиль Цезаря. <...>.
340
Апрель.
«Отверженные» Гюго — для нас глубокое разочарование *.
Не будем говорить о нравственной стороне этой книги: в искус
стве нравственности не существует; гуманные цели произведе
ния меня не касаются. К тому же, если хорошенько поразмыс
лить, это немного забавно — заработать двести тысяч франков
(именно такова сумма дохода от книги!), проливая слезы по
поводу народных несчастий и нищеты.