Но вернемся к произведению. Оно заставляет понять вели
чие Бальзака, величие Эжена Сю — и умаляет Гюго. Заглавие
не оправдано: в книге нет отверженных, больница не показана,
фигура проститутки едва намечена. Ни одного живого чело
века — действующие лица романа сделаны из бронзы, из гипса,
из чего хотите, но только не из плоти и крови. На каждом шагу
изумляет и раздражает совершенное отсутствие наблюдательно
сти. В ситуациях и характерах есть правдоподобие, но нет
правды *, той правды, которая в романе придает законченность
обстоятельствам и людям при помощи неожиданных находок.
В этом порок произведения и глубокая его беда.
Что касается стиля, то он напыщенный, напряженный, ка
кой-то задыхающийся и нисколько не соответствует содержа
нию. Это Мишле, вещающий на Синае. Никакого плана — чуть
не целые тома вводных эпизодов. Вы не чувствуете романи
ста, — в каждой строчке голос Гюго, одного только Гюго! Сплош
ные фанфары и никакой музыки. Никакой тонкости. Нарочи
тая грубость или прикрасы. Явное желание угодить толпе,
какой-то добродетельный епископ, нечто вроде бонапартистско-
республиканского Полиевкта; * ради неизменной погони за успе
хом автор боится задеть честь даже господ трактирщиков *.
Таков этот роман, который мы открывали как книгу откро
вений, а закрыли с твердой убежденностью, что это книга спе
кулятивная. Словом, — роман на потребу посетителей читален,
написанный талантливым человеком.
Французы — народ смышленый и грубый. Они не отли
чаются ни изысканностью, ни артистичностью натуры. Харак
терные черты и вкусы французского народа нашли превосход
ное воплощение в наших королях. Ни у какой другой нации
властелины не обобщают и не олицетворяют до такой степени
народный характер. Генрих IV — это король, милостью «бога
простых людей» из песни Беранже, и волокита. Франциск I —
король, перекочевавший со страниц Рабле на страницы новелл
341
королевы Наваррской: это — король-распутник. Людовик XV —
капризник, свинья и враль. Наполеон — это наша любовница,
это Слава. Людовик XVIII — вольтерианец, цитирующий Го
рация *. Луи-Филипп — вооруженный зонтиком Робер Макэр.
Людовик XIV — героический Прюдом королевской власти.
Все типы, все разновидности, все признаки французской
расы представлены на этих медалях: на них чекан националь
ного характера.
Что за удивительные люди, они тянутся к уродливому, не
полноценному, безобразному, незадачливому! Они любят безоб
разное, нелепое, вырождающееся, они ищут чудовищное в глу
пом, убогое в изысканном. Отсюда успех Бодлера, этого святого
Венсена де Поля, собирающего огрызки, этой навозной мухи в
искусстве. < . . . >
Воскресенье, 4 мая.
Эти воскресенья, которые мы проводим у Флобера * на буль
варе Тампль, — единственное наше спасение от воскресной
скуки. Разговор перескакивает с одного на другое; мы восхо
дим к истокам язычества, к происхождению богов, копаемся в
истории религий; от идей переходим к человечеству, от восточ
ных легенд к лиризму Гюго, от Будды к Гете. Страницу за
страницей вспоминаем великие шедевры; уносимся в далекое
прошлое; делимся своими мыслями или просто думаем вслух;
вызываем тени минувшего, роемся в своей памяти и откапы
ваем в ней, словно мраморные останки богов, полузабытые ци
таты, отрывки, фрагменты из разных поэтов!
Потом мы погружаемся в тайны чувственного, в неизведан
ное, в бездну противоестественных вкусов и чудовищных тем
пераментов. Извращения, прихоти, безумства плотской любви —
все это подробно обсуждается, анализируется, исследуется,
классифицируется. Мы философствуем по поводу маркиза
де Сада, теоретизируем по поводу Тардье. Мы срываем с любви
все покровы, поворачиваем ее во все стороны, мы словно раз
глядываем ее с помощью хирургического зеркала. Словом,
в эти беседы — настоящие исследования о любви XIX ве
ка — мы выкладываем материал для целой книги, которая ни
когда не будет написана, хотя это была бы превосходная книга:
«Естественная история любви». < . . . >
342
4 мая.
Один современный папаша, выговаривая сыну за его леность
и нежелание чем-либо заняться, обмолвился великолепной фра