этом, когда прохожу теперь мимо». Потом ее любовником стал
граф де Сен-Морис. < . . . >
Потом, — это было уже несколько месяцев спустя, — они по
ехали вместе путешествовать, жили в горах в какой-то дере-
344
вушке. Все это туманно, неясно... Наверно, это была Швейца
рия. Они много гуляли — сначала шли все вперед и вперед, на
верно, с добрых полмили, а потом возвращались назад. И еще
там была гора, покрытая снегом; однажды она взобралась туда
верхом на муле.
Потом граф разоряется, пускает себе пулю в лоб. Ей прихо
дится вернуться в Париж, без гроша в кармане, настоящей го
лодранкой, и к тому же она еще и беременна. Встреча с
акушеркой — та взяла у нее бриллианты, обещала обучить сво
ему ремеслу, а сама обокрала, да еще стала торговать ею. Зна
комство с клиникой. Описание комнаты Марии, — на столе гра
фин, по бокам два стакана, старый ореховый секретер. «Он,
наверно, приносил мне несчастье, в конце концов я его про
дала».
Потом роман с чиновником, компаньоном какого-то комис
сионера из ломбарда, — он снимает для нее квартирку, обещает
обставить мебелью, но когда она перебралась туда, оказалось —
комнаты пусты! И не забудьте, что она беременна. Ночью ей до
того стало обидно, что даже зубы заболели, пошла туда, где он
жил, уговорила консьержку пустить ее: «Меня-де послала се
стра, она рожает, ей очень худо». Входит в его комнату и прямо
ему в упор: «Вы порядочный человек или подлец?» И тут же
требует, чтобы он сдержал свое слово, предъявляет расписки,
распахивает окно и говорит: «Если не сдержите, клянусь бо
гом, вот сейчас на ваших глазах выброшусь на мостовую!»
Тогда он согласился.
Потом рассказ о том, как она была бедна в клинике — два
чепчика, две нижние юбки, два воротничка и две пары манжет.
Но все, бывало, так и блестит, люди думают, что у нее много
белья, а она просто каждое утро стирает. Пол у нее в комнате
блестел — «ну прямо как во дворце».
Гулял на Бульварах и встретил Шолля, — он затащил меня
к себе, на улицу Лаффит, выкурить трубку.
В его квартирке красуется на стене портрет Леблан с увере
ниями в ее вечной дружбе. Квартира мужчины, в жизни кото
рого много женщин, — настоящая квартира девки: повсюду
парфюмерия. В книжном шкафу — одни только современные
авторы, зеркала украшены по бокам парой бра с розовыми све
чами.
Он сразу же снял сюртук, жилет — ему все жарко, он взвол
нован, он открыл окно. Заговорил о том, что собирается вызвать
на дуэль Водена — тот оскорбляет его в своей книге, которая
345
уже печатается. Рассказывая об этом, он шагает взад и вперед
по комнате, как дикий зверь в клетке.
Страшная жизнь! Нездоровая, возбуждающая атмосфера
мелкой прессы, скандальные слухи, которые приходится подби
рать каждую неделю, роман, который он стряпает на скорую
руку, используя факты своей жизни и собственные любовные
истории; вечная погоня за деньгами, жизнь, проходящая в ре
сторанах и кофейнях. Эскапады в публичные дома, ночи у Лео
ниды; честолюбие — по мелким поводам, но тем не менее беше
ное, лихорадочное; попытки проникнуть в театр с помощью
различных знакомств, посвящения Баррьеру, рукопожатия в
кофейне театра Варьете; и ко всему этому примешивается еще
спиритизм. Ибо он еще и медиум! Ему, по его словам, является
Мюрже — дух Мюрже, произносящий загробные остроты!
Положительно интереснейший тип — этот человек, бывший
когда-то моим товарищем и другом; он — великолепное олице
творение литературного «дна», болезненного беспокойства всех
этих людей, в которых худосочный талант сочетается с гряз
ными вожделениями, с больной душой.
9 мая.
Путье пишет Христа по заказу одного кюре. Это Христос
для лореток и одновременно Христос-человеколюбец — более
удручающее сочетание трудно себе представить! Отсутствие
таланта в искусстве удручает еще больше, чем человеческие
страдания.
Вечер мы провели в какой-то студенческой кофейне в Латин
ском квартале; я почувствовал себя в провинции — те же гром
кие голоса, взрывы смеха, — а в нас, мне кажется, сразу при
знали парижан.
В мастерской, в раскрытой тетради эскизов, прочел следую
щий куплет:
Чтоб подмышки не потели,