света. Казалось, солнечный свет, в который окунается крошеч
ное существо, — это сама жизнь. Детские ножки двигались и
барахтались под солнечным лучом, словно возникая из небытия.
Иногда я думаю, что солнечные лучи — это души художни
ков. Тот луч, наверное, был душою Мурильо.
З А М Е Т К И О С В Е Т С К О М О Б Щ Е С Т В Е
12 июля.
Вчера под вечер моя племянница встретила на улице маль
чишку лет десяти, — он сидел на тумбе. Всю прошлую ночь он
провел на улице, целый день ничего не ел. Он из Мерэ. Матери
у него нет, мачеха бьет его. Он работал у Мартино, помогал
ему жечь уголь, но Мартино заболел, и его прогнали. Маль
чишку усадили на кухне перед тарелкой вареного мяса, в мгно
вение ока он съел целую ковригу хлеба, чуть не подавился —
пришлось дать ему скорей воды. Ел угрюмо, словно испуган
ный зверек, ни на кого не глядя. Скверная шапчонка нахлобу
чена на самые глаза; с трудом заставили его поднять голову.
Он крив на один глаз, на другом — бельмо... Ему велели пойти
на ферму Ра — первое время он сможет пасти гусей, и за это
его будут кормить, а потом уже ему станут платить жало
ванье. Пусть он сегодня переночует на постоялом дворе, а ут
ром придет сюда завтракать.
Сегодня вечером шел дождь; гуляя, я остановился покурить
под сводами рынка. Вдруг вижу какого-то мальчугана: он раз
влекается тем, что подбрасывает в воздух огромную грязную
фуражку, подобранную, как видно, где-нибудь на свалке. За
метив, что на него смотрят, он убежал и забился за торговой
стойкой, пытаясь спрятаться. Я подошел к нему: «Ведь это ты
вчера ужинал вечером вон в том доме?» Он не отвечает, делает
вид, что не слышит, голова низко опущена, козырек надвинут
на самые глаза. Потом отвечает: «Нет!» — таким правдивым
тоном, что я двигаюсь дальше. Делаю несколько шагов и снова
возвращаюсь.
— Ну-ка, погляди на меня, — говорю ему — и узнаю его
глаза. — Отчего же ты не пришел завтракать?
— Да так, забыл...
356
Он смотрит со страхом, он старается вывернуться, он уже
чувствует себя человеком, которому надо чего-то опасаться, от
кого-то прятаться, он уже заранее все готов отрицать, как будто
чует поблизости следователя.
Появляется тетушка Мартино:
— Да врет он все, — кто его бьет! Родители уверены, что он
у нас, а он, изволите видеть, вот уже два дня как шляется.
Хорош, нечего сказать! Нет, видно, не миновать тебе тюрьмы...
Ну, живо, собирайся, пошли в Мерэ. Я ведь думала уже, что
тебя полицейский зацапал.
Ребенок съежился, он словно окаменел.
— Ну, собирайся!
Двое чистеньких мальчиков, буржуазных сынков, розовых,
уже пузатых, пышущих здоровьем и глупостью, пялят свои ду
рацкие глаза на маленького отверженного, на его фуражку с
остатками козырька, на блузу, с рукава которой свисает выхва
ченный треугольником лоскут, на скрученный веревкой шей
ный платок в цветочках, похожих на раздавленных клопов, на
штаны, вымокшие до живота, слишком длинные, болтающиеся
вокруг его ног, словно пустые кишки. Вот он решается и мед
ленно встает. Затем, согнувшись над камнем в позе смиренной,
но в то же время полной затаенного протеста, словно придав¬
ленный тяжестью рока, ни на кого не глядя, не обращая внима
ния на детей, вылупивших на него глаза, какими-то по-змеи-
ному медленными и вместе с тем скованными движениями,
в которых сквозит покорность, лень, привычная нищета, ма¬
ленький бродяга начинает надевать деревянные башмаки по
верх своих жалких опорков. Это огромные башмаки, из тех,
что валяются иногда у обочины дороги где-нибудь возле фермы,
но они налезают с трудом: такие мокрые у него ноги, так про
питались они за день грязью уличных луж и придорожных
колдобин.
— Хочешь хлеба? — спрашиваю я его. — Ел ты что-нибудь?
— Нет.
— Моя мама, — произносит один из маленьких зрителей,
глядя на него с изумлением и как бы почтительным страхом —
так глядят приличные люди на каторжника, — моя мама давала
ему хлеба и говядины.
Маленький горемыка украдкой придвигает к себе свои
пожитки — огромную фуражку, которой он играл, какие-то ста
рые штаны того немыслимого цвета, какой приобретает выбро
шенное тряпье, полинявшее на солнце, побуревшее от грязи,