Появляется принцесса. Нас представляют ей. Это толстая
женщина, в прошлом, вероятно, недурная собой, несколько пры
щавая, со срезанным лбом и небольшими глазками, выражения
которых не удается уловить, напоминает стареющую лоретку;
тон у нее простодушный, но под ним все же чувствуется душев
ная сухость. < . . . >
17 августа.
Утром печальные хлопоты. Пришлось ехать в больницу,
вновь увидеть эту приемную, где в кресле возле застекленного
окошечка мне еще чудятся очертания ее бедного тела, ведь не
прошло и недели с того дня, как я усаживал ее здесь... «Хотите
опознать тело?» — спрашивает нас больничный служитель.
Мы идем вслед за ним в самый конец больницы. На боль
ших двустворчатых дверях, выкрашенных в желтоватый цвет, —
надпись: «Анатомический зал». Служитель стучится в одну из
дверей. Спустя несколько минут к нам выходит какой-то тип
с короткой трубкой в углу рта, похожий на подручного мяс
ника, — физиономия не то укротителя, не то могильщика. И мне
кажется вдруг, будто я вижу раба, принимающего в цирке
трупы убитых гладиаторов. Этот тоже получает своих мертвецов
из великого Цирка, имя которому — общество...
Просят немного подождать — сейчас для нас откроют дру
гую дверь; проходят минуты ожидания, и мужество покидает
пас капля по капле, словно кровь раненого, решившего оста
ваться на ногах. Неизвестность того, что нам предстоит увидеть;
картины одна страшнее другой, тревожащие наше воображе
ние — не придется ли нам, быть может, искать среди этих тру
пов ее несчастное, обезображенное смертью тело, — все застав-
367
ляет нас трусить, как детей. И когда дверь отворяется, мы
неожиданно говорим: «Хорошо, мы пришлем кого-нибудь», —
и скорей убегаем.
Затем мы отправились в мэрию. В карете, где так трясло,
что нам стало казаться, будто головы у нас звенят, как пустые,
мы вдруг впервые ощутили весь ужас смерти в больницах, где
она — лишь происшествие, предусмотренное внутренним регла
ментом, обычная административная формальность. Наверно, в
этом фаланстере агонии царит образцовый порядок; и уми-
рают-то там, наверно, по расписанию — с такого-то по такой-то
час. У смерти, кажется мне, имеется там своя контора.
Мы как раз проделывали все формальности, необходимые
для регистрации кончины, — о, сколько бумаги, боже правый,
сколько писанины, сколько подписей, чтобы удостоверить
смерть бедняка, сколько свидетельств для перехода в мир иной
одной души! — и вдруг из соседней комнаты выскочил какой-то
человек, очень веселый, возбужденный, ликующий, и стремглав
бросился к календарю, висящему на стене, посмотреть, какого
святого поминают сегодня, чтобы дать имя своему новорожден
ному ребенку. Пробегая мимо нас, он задел полой пиджака
бумагу, на которой записывали имя умершей.
Потом мы вернулись домой — пришлось разбираться в бу
магах бедняжки, рыться в ее жалком скарбе, в ее белье, во всех
тех тряпках, которые женщины накапливают обычно во время
болезни. Самое страшное было войти в ее каморку — в просты
нях постели сохранились еще крошки хлеба с той поры, когда
она ела здесь в последний раз. Я набросил на изголовье одеяло,
словно покров на призрачное мертвое тело. А потом надо было
подумать о саване.
Понедельник, 18 августа.
Эту смерть мы ощутили полностью, мы вобрали ее в себя
всеми своими порами. Целые месяцы мы жили с ней рядом.
Она вошла в нас, проникла до мозга костей. Уход — самый сы
новний, самый интимный — за этим несчастным больным телом,
потом больница, мое посещение, грустные хлопоты, — это такие
неразрывные узы, такое потрясение. А сегодня — конец, похо
роны. Мы чувствуем себя, словно нас стукнули палкой по
голове.
Часовня находится рядом с мертвецкой. Бог соседствует в
больнице с трупами. Во время отпевания — жульничество свя
щенников: хотя мы договорились об отдельной службе, запла
тив не то двадцать пять, не то тридцать франков, все же к гробу
368
Розы приставили еще два или три других. Какая-то отврати
тельная неразборчивость в этой совместной службе, словно
братская могила молитв. Даже святой водой кропят кое-как,
наобум.
Позади меня всхлипывает бедная внучатая племянница