Розы *, ее воспитанница, ребенком она некоторое время жила
с ней у нас; теперь это уже взрослая девятнадцатилетняя де
вушка, послушница в монастыре св. Лаврентия, бедный цветок,
зачахший без солнца, — рахитичная, сутулая, бледненькая,
чем-то напоминающая Майе * в юбке: грустный последыш всей
этой чахоточной семьи, тоже подстерегаемый смертельным
недугом, — на всем облике этой девушки лежит печать смерти,
и в глазах ее уже нездешний свет!
А потом путь за гробом, из часовни до кладбища Монмартр
и через все кладбище, разросшееся, словно город, — долгий путь
по грязи, путь мучительный, бесконечный... Наконец, монотон
ный голос священника, руки могильщиков, медленно спускаю
щих скользящий на веревке гроб, словно большую бутыль вина
в погреб, стук земли, падающей на крышку гроба, сначала звон
кий, потом еле слышный.
Весь день я сам не свой, не понимаю, что делаю, все говорю
невпопад.
20 августа.
Мне необходимо еще раз пойти в больницу: ведь между
моим посещением Розы в четверг и внезапной ее кончиной на
следующий день остается для меня что-то неизвестное — агония,
о которой я ничего не знал, обстоятельства этой внезапной
смерти; я гнал от себя мысль об этом, но она упорно возвра
щалась. Я хотел знать все подробности — и страшился узнать
их. Я как-то не мог поверить, что она в самом деле умерла, —
мне казалось, она просто исчезла. Мое воображение все возвра
щалось к последним ее часам, я мысленно воссоздавал их ми
нута за минутой, я словно ощупью искал их по ночам, и они
казались мне еще страшнее под покровом неизвестности.
И вот сегодня я собрал все свое мужество. Вновь увидел
я эту больницу, знакомого привратника, по-прежнему цвету
щего, жирного, от которого разит здоровьем, как от пьяниц ра
зит вином. Я прошел через коридоры, где солнечные лучи
играют на бледных лицах выздоравливающих, на их улыбках,
и позвонил у дверей, скрытых за занавесью. Мне открыли, и я
очутился в приемной, где в простенке между окнами возвы
шается нечто вроде алтаря с гипсовой мадонной; стены этой
24
Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
369
холодной, голой комнаты почему-то украшены двумя картин
ками в рамках, писанными гуашью, — виды Везувия; бедняжки
выглядят словно озябшими и чувствуют себя явно не на месте.
Из-за полурастворенной двери слышалась болтовня сестер ми
лосердия с детьми, радостные возгласы, взрывы смеха, что-то
такое свежее, порхающее, словно это в птичьем вольере поет
само солнце. Две-три сестры милосердия в белых одеяниях, в
черных чепцах прошли мимо стула, на котором я сидел, потом
одна из них остановилась передо мной.
Она была мала ростом, плохо сложена, с некрасивым и доб
рым лицом, с каким-то жалким бесформенным носиком. Это
была сестра милосердия из палаты св. Жозефины, где лежала
Роза; она рассказала мне о ее последних минутах: в то утро
живот у нее опал и не причинял уже таких страданий, она
чувствовала себя гораздо лучше, почти совсем хорошо, — о, она
была так рада этому, так полна надежд, — и вдруг, едва только
ей стали перестилать постель, как у нее внезапно хлынула
горлом кровь — она даже не успела почувствовать, что умирает,
в несколько секунд все было кончено... Я ушел из больницы
с чувством огромного облегчения, словно сбросил с себя ка
мень, — я избавился наконец от мучительных мыслей о ее пред
смертном часе, о том, что она, быть может, испытывала страх
в ожидании смерти, ужас при ее приближении, и я почти счаст
лив, что смерть сразу, одним ударом, скосила ее бедную душу!
Четверг, 21 августа.
Вчера я узнал о бедной умершей Розе, чье тело еще не
успело остыть, нечто совершенно невероятное,— ничего более
поразительного я не встречал за всю жизнь. Я совсем сражен.
Новость была до того удивительной, до того ошеломляющей,
что я и сегодня еще чувствую себя ошеломленным. В течение
нескольких минут передо мной открылась вдруг тайна страш
ной, ужасающей жизни этой несчастной девушки.
Все эти покупки в долг, расписки, данные различным по
ставщикам, все это получило самое неожиданное и самое чудо
вищное объяснение.
У нее были любовники, и она им платила. Сыну владелицы
молочной лавки, который обирал ее, она обставила комнату;