потом еще одному она носила наше вино, цыплят. Скрытая от
всех жизнь — ужасающий разврат, ночи напролет, проведенные
вне дома. Припадки чувственности, такие неистовые, что лю
бовники говорили: «Кто-нибудь из нас — или она, или я на
370
этом испустим дух!» Страсть к мужчине — все равно, к одному
или к нескольким сразу, — захватившая все ее сердце, все ее
мысли, все ее ощущения, страсть, в которой слились воедино
все недуги этой несчастной женщины: чахотка, рождающая
бешеную жажду наслаждений, истерия, безумие.
От сына владелицы молочной лавки у нее было двое детей.
Один из них прожил полгода. Несколько лет тому назад она
легла в больницу якобы на излечение, — оказывается, она ро
жала. У нее было такое болезненное, такое безудержное, все
поглощающее влечение ко всем этим мужчинам, что ради них
она — такая честная, такая бескорыстная — обкрадывала нас,
да, да, из каждого стофранкового столбика она вытаскивала
одну двадцатипятифранковую монету, — и все это лишь ради
того, чтобы ублаготворять своих любовников, чтобы содер
жать их.
А после всего, что она совершала вопреки собственной воле,
наперекор своей честной натуре, ее охватывала такая тоска и
раскаяние, такое мучительное чувство своей вины, что в этом
аду, куда все дальше и дальше толкали ее неутолимые желания,
ей нужно было забыться, уйти от самой себя, — и она стала
пить, пить, лишь бы не думать о том, что будет завтра, не пом
нить о том, что мучит сегодня, чтобы хоть на несколько часов
погрузиться в полное бесчувствие, в то полуобморочное состоя
ние, в которое она впадала порой с утра, когда, убирая постели,
бывало, сваливалась на одну из них и уже не в силах была
подняться до самого вечера!
Какую щемящую тоску, какой ужас она таила в себе!
Несчастная! Как обливалось, должно быть, ее сердце кровью,
как терзала ее совесть — и сколько было постоянных оснований,
сколько причин, сколько поводов для этого! Прежде всего, ее
не могли не преследовать временами мысли о боге, о запахе
серы в преисподней, о геенне огненной. А постоянная, жалив
шая ее по всякому поводу ревность; а презрение мужчин, ко
торые очень скоро, вероятно, переставали скрывать свое отно
шение к безобразной ее внешности; а ревность к новым любов
ницам — всем этим женщинам, которые хвостом ходили за
сыном владелицы молочной лавки... И вот она так стала глу
шить вино, что однажды дома, мертвецки пьяная, упала на пол
и у нее сделался выкидыш! Как ужасна эта правда, обнажив
шаяся под сорванным покровом; мы словно вскрываем женский
труп и внутри его исследуем отвратительную язву.
Теперь, когда мне кое-что рассказали, я могу представить
себе все, что она выстрадала за эти последние десять лет. Лю-
24*
371
бовное безумие, в которое она бросалась очертя голову; страх
перед нами — вдруг мы догадаемся или получим анонимное
письмо; вечное опасение, что мы обнаружим недостачу денег;
ужас при мысли, что ее выдаст кто-нибудь из поставщиков;
эти запои, такие изнурительные, так истощившие ее тело, что
она превратилась чуть ли не в девяностолетнюю старуху; созна
ние, что она, всегда такая гордая, опозорила себя связью
с любовником соседской служанки, этой воровки, этой мерзавки,
которую она всегда презирала; и при всем этом беспокойстве
из-за денег — презрение мужчин, ссоры из-за ревности, припадки
безумного отчаяния, навязчивые мысли о самоубийстве, — ведь
однажды я оттащил ее от окна, из которого она высунулась так,
что чуть не вывалилась на мостовую; и, наконец, эти приступы
слез, как нам казалось, беспричинных; а в то же время — глу
бочайшая, кровная привязанность к нам обоим, беспредельная
преданность — если бы понадобилось, она бы жизни для нас
не пожалела.
Но какая сила воли, какой характер, какая невероятная,
беспримерная скрытность — так хранить свою тайну, все свои
тайны, так глубоко прятать их, что даже мы, с нашим умением
наблюдать, ничего не видели, не слышали, даже во время тех
нервных припадков, которые случались с нею у меня на глазах
после возвращения из молочной лавки. Свою тайну она хранила
до самой смерти, надеясь, должно быть, унести ее с собой в мо
гилу, так глубоко она ее запрятала!