И подумать только, отчего умерла эта несчастная женщина?
Оттого, что восемь месяцев тому назад, зимой, подстерегая
своего любовника — сына владелицы молочной лавки, того са
мого, который обобрал ее и бросил, — она провела всю ночь
где-то на Монмартре, под окном первого этажа, чтобы узнать,
с кем он ей изменяет. После этой ночи она вернулась про
мокшая до нитки, подхватив плеврит, который и свел ее в
могилу.
Бедная, бедная! Мы простили ей. И больше того — заглянув
в эту бездну страданий, куда она была низвергнута своими про
стонародными альфонсами, мы испытываем к ней жалость. Мы
полны сострадания к ней; но вместе с тем жестокое это разо
блачение родило в нас чувство глубокой горечи. Мы вспомнили
нашу мать, такую чистую, для которой мы были всем на свете;
и тут же, возвращаясь мыслью к Розе, которую мы считали
преданной нам всем сердцем, невольно почувствовали ка
кое-то разочарование — нет, не все в этом сердце принадлежало
нам. И недоверие ко всему женскому полу закралось в наши
372
души — и это навсегда. Нам стало страшно при мысли о двой
ном дне женской души, о чудовищной, гениальной способности
женщины лгать.
21 августа.
Мы говорим о Розе, об этой злополучной натуре, в которой
чахотка сочеталась с истерией, — о том, что стремление ее к
счастью, ее жажда любить, ее преданность и самоотвержен
ность не находили применения в общепринятых условиях
жизни, и она, таким образом, была обречена на то, чтобы искать
выхода своим человеческим чувствам в распутстве, почти гра
ничившем с буйным помешательством.
23 августа.
При виде пальмы в ресторане Петерса: все, что приходит
с Востока, — в особенности растения, — кажется созданным ру
ками художника, а в Европе вся природа выглядит так, словно
ее изготовили на фабрике.
У Петерса рядом с нами обедает Клоден. Готье, только что
возвратившийся с открытия железной дороги в Алжире,
неистово бранит железные дороги, которые уродуют пейзажи,
бранит прогресс, утилитаристов, цивилизацию, для которой
арабы — это дикари, инженеров, выпускников Политехнической
Школы, — словом, всех, кто так или иначе насаждает «нормаль
ное управление». «Ты счастливчик, — говорит он, обращаясь
к Клодену, — тебе все это по душе, ты человек цивилизованный.
А вот мы трое — да, пожалуй, еще двое-трое таких, как мы, —
мы люди больные... Мы не декаденты, нет, мы примитивные,
что ли... Нет, нет, даже не то, просто мы не такие, как все, —
какие-то странные, неопределенные, экзальтированные. Знаете,
бывают минуты, когда мне хотелось бы всех поубивать — сер
жантов, господ Прюдомов и Пиупиу *, вообще всю эту мер
зость... Да нет же, я говорю с тобой без всякой иронии, я тебе
завидую, ты прав. Но ты такой потому, что в тебе нет, как в нас,
влечения к экзотическому... Скажи, есть в тебе такое влечение?
Нет! В этом все дело... А мы, — мы не французы, нас влечет
к другим народам. Мы больны своего рода ностальгией... Ну,
а если к тоске по иным странам прибавить тоску по иным эпо
хам — для них это XVIII век, для меня — Венеция, да еще
Кипр, — о, тогда картина получится полная... Знаете, приходите
как-нибудь вечерком ко мне, поговорим об этом подробнее. Каж
дый по очереди будет изображать Иова на гноище, беседую
щего с друзьями». < . . . >
373
25 августа.
Еще одно вранье 89-го года! Мы все хвалимся и будем, ве
роятно, хвалиться вечно, что революция уничтожила преслову
тые «арестные письма». А я узнал от Бюрти, что в Туре
имеется специальная тюрьма, где содержатся юноши из хоро
ших семей, засаженные туда за всякие провинности по требо
ванию их отцов. Так вот, среди них есть один бывший ученик
коллежа Людовика Великого, который заключен за стихи про
тив принца Жерома *, представленные на конкурс лицеев и
коллежей! Единственный прогресс по сравнению с прошлым —
эти молодые люди сидят в одиночках...
26 августа.
Огромным преимуществом искусства над литературой яв
ляется то, что художник всегда может — по крайней мере до
известной степени — увидеть, представить себе, насколько уда
лось его произведение, в то время как писатель этого не может.
Никогда нельзя сказать, не слишком ли ты дал волю своей