наблюдательности или, напротив, фантазии, достаточно или
недостаточно красочен твой язык. У писателя нет глаза, спо
собного правильно оценивать то, что сделано. Чтобы судить
о своей работе, у него есть только ум, то есть нечто весьма непо
стоянное, подверженное различным влияниям.
30 августа.
< . . . > Несчастная у нас, право, натура. Еще со времен кол
лежа мы вечно оказываемся на стороне побежденных; вот и
ныне, после поражения Гарибальди *, у нас внутри все словно
поблекло. А между тем он нам вовсе не «свой», как выражается
старик Шилли. Но так уж мы устроены, в нас живет влечение
ко всем, кого не коснулась грязь и пошлость успеха.
31 августа.
Сегодня я видел нечто совершенно ужасное, — такого зре
лища, вероятно, еще ни разу не приходилось видеть глазам
буржуа, об этом ужасе знают только понаслышке: я видел
братскую могилу *.
Синее небо, желтый крутой обрыв, серый силуэт монмартр-
ской мельницы с вертящимися крыльями, два огромных поля.
Одно из них — оно выделяется большим желтым пятном
среди зелени могил — еще пустует, но уже готово в ближайшие
374
месяцы принять в себя мертвецов. Глинистая земля свеже-
вскопана, обломки пожухлых старых гробов того же цвета, что
и глина, торчат то здесь, то там, вперемешку с камнями, издали
похожими на человеческие кости. Это желтое поле страшно.
Другое поле — то, которое смерть уже успела заполнить
почти целиком, — представляет собой три полосы, идущие в гору
до самой ограды и сплошь покрытые крестами. Кресты плотно
притиснуты один к другому и кажутся чем-то вроде лесосеки
смерти. А еще они напоминают шествие призраков, лезущих
куда-то вверх друг за другом. Этим тройным рядом крестов
отмечены три длинных рва, куда Париж, экономя земные недра,
складывает своих покойников, ставя один гроб вплотную к дру
гому. Третий ров еще не полон. Одна только доска, из-под кото
рой тянет запахом тления, отделяет нас от последнего похоро
ненного здесь мертвеца. А рабочие между тем продолжают
копать дальше, выбрасывая землю на уже засыпанный ров, и
под ее тяжестью кресты так низко пригнулись, что почти со
всем лежат на земле.
Среди этого отвратительного хаоса, где столько ужасающего
презрения к бедняку, к его телу, среди всех этих крестов, хра
нящих — долго ли? неделю, месяц? — хранящих память о тех,
кто был дорог своей семье, своим друзьям, я видел над чьим-то
погребением еловую ветку, сорванную, вероятно, здесь же, на
кладбище; к ней бечевкой был привязан почтовый конверт.
31 августа.
На днях мы получили по почте небольшую карточку, на ко
торой было напечатано:
«Милостивый государь, мы просим Вас почтить своим при
сутствием маленький семейный праздник, имеющий быть 31 ав
густа 1862 года в Нейи, на улице Лоншан, № 32, по случаю дня
рождения г-на Теофиля Готье».
Не успели мы войти в гостиную, где собралось уже человек
двадцать пять — тридцать гостей, как всех попросили наверх;
мы поднялись по узенькой лестнице в комнату дочерей Готье,
превращенную ради сегодняшнего торжества в зрительный зал,
с рампой и занавесом; сюда снесены были стулья и кресла со
всего дома. На камине тоже сидели, — это была галерка. Над
дверью — изображение потягивающейся нагой женщины, сво
бодно раскинувшейся в весьма «анакреонтической» позе, а ря
дом, на стене, афиша: Театр Нейи, «Посмертный Пьеро», — и
имена исполнителей.
375
Поднимается занавес, и начинается представление; сцена
так мала, что один актер с трудом может дать другому поще
чину или пинок в зад; довольно забавные декорации сделал
исторический живописец Пювис де Шаванн. Эта шуточная
пьеска кажется наспех состряпанной в карнавальную ночь в
каком-нибудь кабачке в Бергамо; стихи прелестные — они тя
нутся вверх спиралью, словно цветы, обвивающиеся вокруг де
ревянного меча Арлекина.
В спектакле участвует вся семья: обе дочери Готье — стар
шая Жюдит в костюме Эсмеральды из Итальянской коме
дии *, задорная, шаловливая, изгибающаяся, словно змейка, в
своей широкой юбке, невинная и сладострастная, — и младшая,
Эстелла, в костюме Арлекина, стройная, томно-кокетливая, на