одна старуха вскочила вдруг со своего места и, ударив кулаком
соседку, которая пыталась удержать ее, бросилась к начальнику
тюрьмы, умоляя выслушать ее, и тут же стала излагать свою
жалобу певучим, взволнованным, каким-то горестно-покорным
голосом, — голосом вдохновенной актрисы, изображающей отчая
ние и мольбу. Несчастная старуха, в прошлом — повивальная
бабка, приговоренная за производство выкидыша, все повто
ряла с красноречием мономана, что страдает за чужую вину.
Наконец ее душераздирающий голос умолк. Волнение, возник
шее было в зале среди этих легко возбудимых созданий,
затихло.
Еще одна дверь отворилась перед нами; на пороге нас встре
тила монахиня; и вместе с ней мы поднялись наверх. В ком
нате стояло несколько горшков с цветами: это был лазарет. На
388
одной кровати лежала молодая женщина в позе дочери Тинто-
ретто на картине Конье *, — неподвижно, запрокинув голову.
Двигались одни ее глаза. Она умирала: болезнь спинного мозга,
вот уже неделя как она совершенно недвижима. Другая аре
стантка, госпитальная служительница, стояла у ее изголовья,
словно Тюрьма, стерегущая Смерть...
— На сто больных умирает лишь четверо, — с победонос
ным видом сказал мне инспектор.
В глубине комнаты лежала старая женщина, опершись лок
тем на койку и повернувшись спиной к свету. Она была погру
жена в свои мысли. Ее напоминавшее маску лицо, больничный
халат, ниспадающий складками, словно античный хитон, при
давали ей какое-то сходство с гудоновской статуей Вольтера:
она была похожа на Вольтера в аду. Мы спросили ее, чем она
больна. В ответ она заплакала...
— Разве здесь, в лазарете, им тоже запрещают разговари
вать? — спросил я начальника тюрьмы.
— Ну, здесь, вы понимаете, мы вынуждены быть менее
строгими.
И я понял, что здесь заключенным, очевидно, не возбра
няется произнести несколько слов перед тем, как испустить
дух, что им дозволено нарушать молчание в минуты агонии.
Вероятно, им разрешается сказать: «Я умираю...»
Еще одна — кожа ее белизной напоминает бумагу, голубо
ватые белки глаз, под глазами — коричневые круги.
— Бедняга! В последнем градусе чахотки... — громко произ
нес начальник тюрьмы, проходя мимо ее постели.
Потом нас привели во двор, где арестантки гуляют. Пред
ставьте себе две выложенных кирпичом дорожки, каждая в два
кирпича шириной, — два прямоугольника посреди мощеного
двора. Они движутся цепочкой, одна за другою, строго придер
живаясь кирпичной дорожки, — тюрьма и здесь! За ними следят
несколько монахинь, стоящих на скамейках. Трудно, вероятно,
придумать что-нибудь более безотрадное, чем этот ровный стук
деревянных башмаков по кирпичной дорожке.
Вот что мы услышали, выходя из тюрьмы. Хоронят их так:
крест, священник, не произносящий ни слова, — молчание пре
следует их даже после смерти, — гроб, два-три случайно забред
ших сюда тюремных рабочих в блузах. Тело бросают в землю
без гроба: гроб собственность тюрьмы; те, кто хочет быть по
хороненным в гробу, образуют между собой сообщества и поку
пают гробы в складчину.
Раскаиваться способны одни только детоубийцы, — Аре-
389
стантка, бросившая в монахиню пяльцами; монахиня в сталь
ной кольчуге. — Карцер: единственное, на чем можно сидеть, —
горшок.
Префект в одно из своих посещений спрашивает у аре
стантки, которая вот-вот должна выйти на волю и, будучи при
лежной работницей, имеет сбережения (они могут зарабатывать
здесь до девяти су в день) :
— Ну вот, такая-то, скоро вы выйдете отсюда, что же вы
собираетесь делать?
— Что собираюсь делать? Прежде всего лечь под мужика!
Когда они выходят из тюрьмы, им возвращают одежду, в ко
торой их сюда привели. Убийцу г-на Дебертье привели в шел
ковом платье; все это сбрасывается в дверях.
Аньер-на-Уазе, 29 октября.
< . . . > Вспоминая о Клермоне, я все думаю о том, как мало,
как ничтожно мало дает вымысел по сравнению с действитель
ностью. Пример тому «Отверженные» Гюго. <...>
Париж, 1 ноября.
Проходя мимо фонтана Сен-Мишель, я невольно сравнил
дурацкие чудовища у его подножья с чудовищами, созданными
творческим гением Китая и Японии. Какое там богатство фан