тазии! Какое изобилие форм, сколько разновидностей уродли
вого, сколько поэзии ужаса в этих фантастических животных!
Какие глаза, какие очертания — такое может привидеться
только во сне, в каком-нибудь кошмаре. Пегасы и Гиппогрифы,
порожденные опиумом! Дьявольский зверинец причудливых
тварей, исчадий безумия, безграничного и великолепного!
Однако, по совести говоря, можно ли требовать подобных
фантазий от членов Академии? Ведь они только и способны, что
лепить весь свой век одно и то же чудище из рассказа Тера-
мена * — классическое и трагическое чудище, это создание
истинно французского вкуса. <...>
10 ноября.
После долгих размышлений я прихожу к убеждению, что в
литературе не существует вечно прекрасного, иначе говоря —
абсолютных шедевров. Создай кто-нибудь сегодня «Илиаду»,
разве бы она нашла читателей? Напиши в наши дни Мольер
«Мизантропа», а Корнель «Горация», французы не стали бы их
читать — и были бы правы. Профессора и академики уверяют,
390
будто существуют произведения и авторы, над которыми не
властно ни время, ни изменения вкуса, ни обновление духа,
чувств, интеллекта, происходящее в разные времена у разных
народов. Они говорят так, ибо нужно же им хоть на что-нибудь
опереться, спасти хоть какой-нибудь Капитолий! На мой взгляд,
многие образы Бальзака, немало стихов Гюго, в особенности же
некоторые страницы Генриха Гейне, — это для нашего времени
вершины искусства. Но, возможно, пройдут века, и в один пре
красный день они покажутся уже не столь значительными. Если
все в мире изменилось, если человечество пережило столь неве
роятные превращения, переменило религию, переделало заново
свою мораль, — неужели же представления, вымыслы, сочета
ния слов, пленявшие мир в далекие времена его детства, должны
пленять нас так же сильно, так же глубоко, как пленяли какое-
нибудь пастушеское племя, поклонявшееся многим богам, — и
это после Христа, Людовика XV, Робеспьера и Ригольбош?
Право, верить, что это так, или хотя бы так, утверждать может
лишь тот, кто от этого кормится! Впрочем, толпа тоже склонна
верить в вечно прекрасное: это освобождает ее от необходимо
сти иметь вкус...
16 ноября.
< . . . > Человек, не понимающий, что Лабрюйер — лучший пи
сатель всех времен, никогда не станет писателем.
Академия, конкурсы, премии, награды — нет ничего более
нелепого, чем это старание поддерживать и поощрять литера
туру и искусства: нельзя выращивать гениев так же, как нельзя
выращивать на грядках трюфели.
В картинах Шардена * всегда присутствует мысль — и она
в них чувствуется. Он пережил то, что изображает, в нем есть
искренняя убежденность. Отсюда и особое его очарование, стой
кое, непреходящее. У Доре совсем иное, у того все не всерьез.
И его человеческие фигуры, и неистовые сцены, и устрашаю
щие мускулы, и пейзажи, и эти сосны, и темный фон, и готика,
и новизна — все не всерьез. Это погубит его.
19 ноября.
< . . . > Великолепная деталь: после битвы при Исли * стервят
ники совершенно опьянели, нажравшись человеческих глаз —
одних только глаз, — сами трупы еще не успели достаточно
сгнить, чтобы служить им пищей. И вот птицы ковыляли среди
мертвых, спотыкаясь, падая, — совсем как пьяницы. <...>
391
Автограф Жюля де Гонкур
Воскресенье, 23 ноября.
На днях у меня был Банвиль; он приходил советоваться от
носительно одного портрета XVII века — портрет прескверный,
до того выцветший, будто время целых два столетия топталось
по нему тяжелыми сапогами водоноса.
Все так же беден и грустен, как это и полагается лириче
скому поэту. Болен, у него астма, — но по-прежнему очарова
тельный собеседник. Удивительное умение: тут же, болтая
с вами, набросать чей-нибудь силуэт, нарисовать человеческий
тип, подметить смешное. <...>