гинальное в Карфагене, а в том, чтобы обнаружить его рядом
с собой. Чувствуется в этом нечто провинциальное. Все равно
что отправиться на Восток ради того, чтобы удивить руанцев.
Я определил бы Флобера двумя словами: гениальный... провин
циал. < . . . >
ГОД 1 8 6 3
3 января.
У Маньи *. — Книги, которые мы пишем, жанр, в котором мы
работаем, все это, видимо, произвело на Сент-Бева боль
шое впечатление. Та атмосфера искусства, в которой мы жи
вем, смущает его, тревожит, влечет. Он достаточно умен, чтобы
понять, сколькими новыми красками способны обогатить рома
ниста и историка эти, доселе неизвестные в истории элемен
ты — и он желает быть в курсе дел. Он осторожно задает во
просы, пытается подбить на разговор, просит снисхождения к
его опубликованной в понедельник статье о братьях Ленен. Он
так мало знает, но рад был бы знать побольше... < . . . >
4 января.
<...> Просмотрел восемьдесят листов «Испанской войны»
Гойи. Кошмары войны. Особенно страшен один лист — он оста
ется в памяти, подобно жуткому видению, примерещившемуся
лунной ночью где-нибудь в темном лесу; изображен человек,
насаженный на сук дерева — совершенно голый, окровавлен
ный, с ногами, сведенными судорогой страдания. Агония пыт
ки лицо, искаженное непереносимой мукой, волосы дыбом;
одна рука отрезана по плечо, словно отломана рука у статуи.
Да еще рты, отверзтые в предсмертном вздохе, умирающие,
которые изрыгают кровавую рвоту на рядом лежащие трупы;
Испания... в виде нищего, чьи ноги под колесами лазаретной
тележки!
Ужасы — вот стихия Испании. Даже здесь, в творениях по
следнего ее великого художника — неумолимость инквизитора.
399
Каждый офорт испепеляет врага, предвосхищая суд потомства,
подобно тому как инквизиция сжигала еретика, прежде чем он
станет добычей адского пламени.
Обрие, который играет и теряет на бирже, рисует нам бир
жевиков как самых отъявленных грубиянов, каких видел когда-
либо свет. В них нет даже простой душевной широты: уж
от них не жди дружеской услуги! Никогда не посоветуют вы
годного дельца, не подскажут, как получше поместить капитал.
Деньги для них — нечто принадлежащее по праву только им
одним. Все они эгоисты, мужланы, хамы, взять хотя бы того,
которого прозвали «сто су в пристежном воротничке». Неко
торые из них заведомо, открыто ненавидят литературу и лите
раторов. < . . . >
11 января.
<...> Флобер рассказывает нам, как мальчиком он читал
книги, теребя себе волосы и прикусив язык, и до того углуб
лялся в чтение, что, случалось, вдруг сваливался на пол. Од
нажды, упав, порезал себе нос о стекло книжного шкафа.
У него в гостях молодой студент-медик, Пуше, который
очень интересуется татуировкой и рассказывает нам о всевоз
можных ее видах. Например, у одного каторжника на лбу была
татуировка печатными буквами: «Не везет», у другого — на
обеих ляжках по Голгофе, а у одной девки на животе — «Сво
бода, Равенство и Братство».
Черты вашего лица еще не передают вашего облика. Пере
смотрите чьи-нибудь фотографии, ни одна из них не похожа
на другую. < . . . >
12 января.
<...> Ах, какой успех мог бы иметь честолюбивый поли
тик, стоило бы ему только провозгласить такую точку зрения:
абсолютное равенство для всех перед лицом Церкви и Мэрии
при трех величайших событиях в жизни человека: рождении,
венчании и смерти. Равенство и бесплатность. Чудовищно, что
наряду с равенством перед законом, существующим если не на
практике, то хотя бы формально, и всюду объявленным, царит
400
самое чудовищное неравенство перед лицом бога. В церкви
должно быть одинаковое для всех крещение, одинаковое венча
ние и одинаковое погребение.
Какая в нас странная смесь аристократических вкусов и
либеральных идей! < . . . >
20 января.
В природе нет прямых линий. Это изобретение человечества,
может быть, единственное, принадлежащее собственно чело
веку. Греческая архитектура, построенная на принципе прямой
линии, абсолютно противоестественна.
Во все эпохи империй мода тяготеет к античности, к клас