сическим образцам. При тираниях порабощение распростра
няется даже на вкусы.
21 января.
< . . . > На этой неделе мы получили приглашение принцессы
Матильды провести у нее нынешний вечер. Мы думали, это
будет интимный вечер, такой же, как ее обеды по средам, тем
более что этот день совпадает с годовщиной *. Мы очень изуми
лись, увидя, что особняк ярко освещен, сквозь ставни проби
ваются огни большого празднества, а при входе — страж с але
бардой.
И вот, поздоровавшись с принцессой, мы входим в гостиную
с расписанными зеркалами: на их стекле — изображение Аму
ра, натягивающего лук. Мы укрылись за роялем, перед нами
плечи, шиньоны, волосы, скрученные на затылке и, как рукой,
схваченные гребнем, гладкие спины, бриллианты, гребень, укра
шенный ажурной золотой пластинкой, ветка белых цветов,
небрежно приколотая сбоку на голове. Прямо против нас, заго
раживая входную дверь, группа мужчин, изукрашенных наш
лепками, орденскими лентами, а перед ними — чудовищная
фигура с самым плоским, самым низменным, самым страшным
лицом, словно лягушачьей мордой: глаза в красных прожилках,
веки, похожие на раковины, рот, напоминающий прорезь в ко
пилке, притом же слюнявый, — настоящий сатир царства золота:
это Ротшильд.
Слева, у камина, — тут же, без подмостков, — Брессан и Мад-
лена Броан разыгрывают комедию-пословицу Мюссе. А справа
от нас, на красной шелковой банкетке с красной бархатной
спинкой, расшитой золотом, сидят принцесса Клотильда, похо-
26
Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
401
жая на некрасивую горняшку, Императрица и Император, ipse 1
Наполеон III... император, весь на виду, как великолепная
мишень. Всегда в таких случаях мне приходит на память «Бал
Густава III» *, и моя мысль не без удовольствия останавли
вается на этом воспоминании. Я так и слышу выстрел, гул голо
сов, ахи женщин, вижу суматоху, вижу ярость полиции, по
спешное бегство сенаторов, вижу, как у многих дрожат на груди
орденские ленты, вижу лукаво помалкивающих лакеев, вижу,
как мысль об измене мгновенно возникает в мозгу у всех, слышу
первую волну гула, выкрики, шум голосов и, наконец, вопль:
«Vixit Imperator...» 2
Тут же, рядом с нами, Флобер. Наша троица представляет
собой группу оригиналов. Мы почти единственные без орденов.
И вот, глядя на нас троих, я думаю о том, что правительство
этого вот человека, юстиция этого самого императора, сидящего
здесь, которого мы почти касаемся локтем, привлекли нас к
судебной ответственности за оскорбление нравственности! Ка
кая ирония! < . . . >
25 января.
< . . . > Прочесть несколько сот древних авторов, занести на
карточки выдержки из них, написать книгу о том, какую обувь
носили римляне, или снабдить примечаниями какую-нибудь
надпись — это называется эрудицией. Это делает вас ученым,
вы пользуетесь всеми преимуществами. Вы — член Института,
вы человек серьезный, профессор Французского коллежа, вас
почитают, как ученого бенедиктинского монаха.
Но займитесь веком близким к нам, великим веком; пере
смотрите ворох документов, десяток тысяч брошюр, пятьсот
журналов и создайте на основании всего этого не монографию,
а реконструкцию всего духовного облика общества, раскройте
сущность XVIII века и Революции в их самых интимных чер
тах, — и вы будете всего лишь книжный червь, милый любитель
редкостей, приятный нескромный болтун.
Французская публика не может еще примириться с тем, что
бы история вызывала в ней интерес.
28 января.
< . . . > Нет, не потому, что мы теперь обедаем у принцессы
Матильды, не потому, что этой женщине, остроумной, но, в
сущности, глупой и неинтеллигентной, как все женщины, чер-
1 Сам ( лат. ) .
2 Император скончался... ( лат. )
402
ствой, как Наполеон в юбке, вздумалось почему-то познако
миться с нами и показалось занятным видеть нас у себя; нет,
не потому у нас с некоторых пор где-то в глубине души воз
никли следующие мысли: что все правительства имеют основа
ния для скептицизма; что оппозиция в конце концов столь же
мало почтенна, как и угодничество перед властями; что чело