чтоб струны сердца и души трепетали от редкостных и восхи
тительных вымыслов, нужна некоторая болезненность. Тело
должно пройти сквозь крестные муки, надо стать как бы распя
тым Христом своего творчества, как Генрих Гейне.
22 февраля.
< . . . > До наших времен поэт был ленивцем, задумчивым и
сонным лаццарони. Теперь он стал тружеником, всегда рабо
тает, всегда делает заметки, как Гюго. Нынче гений — это за
писная книжка!
28 февраля.
Обед у Маньи. Шарль Эдмон привел к нам Тургенева * —
этого русского, который обладает таким изысканным талантом,
автора «Записок русского помещика», «Антеора» и «Русского
Гамлета».
408
Это очаровательный колосс, нежный беловолосый великан,
он похож на доброго старого духа гор и лесов, на друида и на
славного монаха из «Ромео и Джульетты». Он красив какой-то
почтенной красотой, величаво красив, как Ньеверкерк. Но у
Ньеверкерка глаза цвета голубой обивки на диване, а у Турге
нева глаза как небо. Добродушное выражение глаз еще подчер
кивается ласковой напевностью легкого русского акцента, на
поминающей певучую речь ребенка или негра.
Скромный, растроганный овацией, устроенной ему сидя
щими за столом, он рассказывает нам о русской литературе,
которая вся, от театра и до романа, идет по пути реалистиче
ского исследования жизни. Русская публика большая любитель
ница журналов. Тургеневу и вместе с ним еще десятку писате
лей, нам неизвестных, платят по шестисот франков за лист;
сообщая нам об этом, он покраснел. Но книга оплачивается
плохо, едва четыре тысячи франков.
Кто-то произносит имя Гейне, мы подхватываем и объяв
ляем, что относимся к нему с энтузиазмом. Сент-Бев, который
хорошо знал Гейне, утверждает, что как человек Гейне — ничто
жество, плут; но потом, видя общее восхищение, Сент-Бев бьет
отбой, умолкает и, закрыв лицо руками, прячется так все
время, пока превозносят Гейне.
Бодри приводит острое словцо Генриха Гейне, уже лежав
шего на смертном одре. Обращаясь к жене, которая тут же
рядом молила бога помиловать его, он сказал: «Не бойся, доро
гая, он меня помилует, ведь это его ремесло». < . . . >
1 марта.
Сегодня последнее воскресенье с Флобером, который снова
уезжает в Круассе, чтоб зарыться там в работу.
Появляется как-то господин, тонкий, немного чопорный, то
щий, с редкой бородкой, ростом не велик, не мал, какой-то
сухарь, за очками синеют глаза, лицо истощенное, немного
бесцветное, но оживляется при разговоре; когда он вас слушает,
его взгляд выражает благожелательность, речь спокойная,
гладкая, он как бы роняет слова и при этом открывает зубы —
это Тэн.
Как собеседник — это нечто вроде изящного воплощения со
временной критики: очень знающий, любезный, немного педан
тичный. По существу своему — учитель, следы этой профессии
неистребимы, — но его спасает большая простота, расположение
к людям, внимательность воспитанного человека, умеющего
мило слушать других.
409
Он мягко посмеивается вместе с нами над «Ревю де
Де Монд», где какой-то швейцарец * берется поправлять кого
угодно и груб со всеми писателями. Рассказывает нам хоро
шенькую историю со статьей г-на де Витта, зятя г-на Гизо.
Потребовалась целая баталия, чтоб пропустили первую фразу
статьи: «Мода нынче пошла на мемуары». Бюлоз ни за что
не хотел, чтобы в «Ревю де Де Монд» статья начиналась сло
вом «мода». Даже Тэну приходится иногда спорить, чтоб его
не сокращали и не переделывали; ему указывают те места,
«где должны быть высказаны общие положения...». Странное
и постыдное явление — эти унизительные условия, которым
подвергаются самые крупные, самые известные, самые значи
тельные писатели XIX века, такие, как Ремюз а, Кузен. Что ни
говори, а чувство собственного достоинства у писателя поуба
вилось. Демократия его принижает. <...>
Воскресенье, 8 марта.
< . . . > У привратника, совершившего преступление, угры
зения совести, должно быть, ужасны. Ночами сознание винов
ности должно пробуждаться в нем при каждом звонке. На эту
тему можно было бы написать что-нибудь страшное или при