чудливое, какую-нибудь балладу в духе По. < . . . >
Равенство — вот слово, написанное на титульном листе
Гражданского кодекса, упоминаемое во всех законах, во всех
социалистических программах. Что же может быть несправед
ливее и ужаснее неравенства в отношении денег, неравенства
в отношении военной службы? Имеется у вас две тысячи фран
ков — и вы посылаете кого-то на смерть вместо себя; нет у вас
этих денег, вы — пушечное мясо. <...>
Суббота, 14 марта.
Обед у Маньи.
Сегодня здесь обедает и Тэн. У него милый, приветливый
взгляд из-за очков; какая-то сердечная внимательность, не
сколько вялая, но изысканная любезность, говорит свободно,
много, образно, со множеством ссылок на историю и точные
науки; в нем чувствуется молодой ученый, умный, даже остро
умный, очень озабоченный, как бы не впасть в педантизм.
Говорят об интеллектуальном застое у нас в провинции,
сравнивают с английскими графствами, где существуют актив
ные объединения, или с немецкими городами второго и третьего
порядка; говорят о Париже, который все поглощает, все к себе
410
притягивает и все создает сам; говорят о будущем Франции,
которая неизбежно кончит кровоизлиянием в мозг. «Париж
производит на меня впечатление Александрии в последний пе
риод ее существования, — говорит Тэн. — Правда, у ее ног ле
жала долина Нила, но это была мертвая долина».
Когда заговорили об Англии, я слышал, как Сент-Бев
откровенно признался Тэну, что ему противно быть фран
цузом.
— Но раз вы парижанин, то вы не француз, а только пари
жанин!
— О нет, все равно всегда остаешься французом, и, значит,
ты бессилен, ты — ничто, ты не идешь в счет... Страна, где на
каждом шагу полицейские... Я хотел бы быть англичанином,
он по крайней мере что-то собой представляет... Впрочем, во
мне течет немного этой крови. Я, знаете ли, родился в Булони,
моя бабушка была англичанка.
Разговор переходит на Абу, которого Тэн защищает как
своего старого товарища по Нормальной школе.
— Странно! Этот тип, — говорит Сент-Бев, — восстановил
против себя три великие столицы: Афины, Рим и Париж *. Вы
видели, что делалось на представлении «Гаэтаны»? Он по мень
шей мере бестактен...
— Но этому поводу вы как будто никогда не высказыва
лись, — возражают ему.
— Нет... Прежде всего он очень популярен, а кроме того,
он еще жив и даже слишком жив. С виду я храбр, а по суще
ству очень робок.
Потом начинается великий спор о религии, о боге, неизбеж
ный спор между интеллигентными людьми, который сопутст
вует кофе и возникает за столом одновременно с газами, вы
званными пищеварением. Я вижу, что Тэн, по своему темпера
менту, очень склонен к протестантизму. Он объясняет мне, в
чем преимущество протестантизма для людей интеллектуаль
ных: оно — в эластичности его обязательных догм, в том, что
каждый может толковать свою веру сообразно с природой своей
души. И кроме того, для Тэна — это руководство в жизни:
честь заменяется совестью. Тут Сен-Виктор и мы оба отвер
гаем протестантизм и объявляем, что женщина-протестантка
годна только для колонизации. Тэн кончает тем, что говорит
нам: «Видите ли, по существу это вопрос чувства. Все музы
кальные натуры привержены протестантизму, а натуры, склон
ные к изобразительному искусству, придерживаются католи
чества».
411
28 марта.
Обед у Маньи.
Новенький, новопосвященный, — Ренан. У Ренана — телячья
голова, покрытая красными пятнами и затвердениями, как яго
дицы у обезьяны. Это дородный, приземистый человек, плохо
сложенный, голова ушла в плечи, что придает ему вид немного
горбатого; похож на животное, на что-то среднее между
свиньей и слоном, — глаза маленькие, огромный нависший нос,
лицо, испещренное прожилками, как мрамор, одутловатое, по
крытое пятнами. У этого болезненного существа, нескладного,
уродливого и отталкивающего, — фальшивый и пронзительный
голосок.
Разговор идет о религии. Сент-Бев говорит, что язычество
в самом начале было чем-то очень красивым, а потом стало
настоящей гнилью, дурной болезнью. Христианство же явилось
ртутью против этого заболевания, но его приняли в слишком
большой дозе, и теперь надо лечиться от последствий лечения.