Две вещи делают картину шедевром: освящение временем
и тот налет, которым она постепенно покрывается, то есть
предрассудок, не позволяющий судить о ней, и потускнение, не
позволяющее видеть ее. < . . . >
Для некоторых людей смерть — это не только смерть, это
утрата права собственности. < . . . >
21 апреля.
В конечном счете недовольных негодяев столько же, сколько
негодяев довольных. Оппозиция не лучше правительства.
29 апреля.
Господин де Монталамбер написал нам, чтобы мы зашли
переговорить о нашей «Женщине в XVIII веке».
В гостиной на столе — итальянский перевод его книги об
Отце Лакордере, басни графа Анатоля Сегюра. Между окон над
роялем «Обручение богородицы» Перуджино и какое-то приспо
собление, чтоб зажигать перед этой картиной лампу или свечу.
Два вида Венеции отвратительного Каналетто, а выше — «Кре
щение Иисуса Христа», довольно красивое, какого-то мастера
немецкой школы примитивов. Карандашные эскизы витражей
с изображением святых; «Чудо с розами св. Елизаветы» —
безобразный высеребренный рельеф Рудольфи. Против окна
картина: на фоне малинового плюша — польский орел в терно
вом венце, ручная вышивка гладью, серебром. Внизу подпись:
«От женщин Великой Польши — автору «Нации в трауре»,
1861» *. Каминные часы и канделябры — в стиле ампир, мебель
414
обита потертым бархатом гранатового цвета. Деревенская гости
ная, в которой развешаны предметы, говорящие о благочестии.
Оттуда мы проходим в его кабинет, заставленный книгами.
Елейная вежливость. Пожимая вашу руку, он прикладывает ее
к сердцу. Голос немного гнусавый, речь непринужденная, ве
селая злость, остроумная вкрадчивость.
Он нас очень хвалит, потом спрашивает, почему мы ничего
не сказали о заслугах провинции, о провинциальной общест
венной жизни, которая была очень значительной, особенно в
парламентских городах, таких, как Дижон, но теперь отмерла.
«Никто более не выписывает книг из Парижа, совершенно не
интересуется чтением». Когда кто-нибудь навещает его в де
ревне, он дает им книги, но никто их не читает.
Говорит, что прочел статью Сент-Бева о нас, что Сент-Бев
в 1848 году часто приходил к нему побеседовать и они сижи
вали как раз в той комнате, где мы сейчас находимся. Сент-Бев
говорил ему: «Я прихожу изучать вас»... — «Спрашивал у меня,
что нужно, чтобы речь текла свободно, потирал руки, делал
заметки... Мне известны многие сдвиги в его жизни *. У Гюго —
он преклоняется перед Гюго и в этот период создает лучшие
свои стихи, которые пишет для его жены; потом он — сен
симонист, потом — мистик, и можно было думать, что станет
христианином. Сейчас он испортился. Поверите ли, недавно
в Академии, по поводу Словаря * он позволил себе сказать,
дотронувшись до лба: «Право же, то, что заключено у нас
здесь, — не что иное, как секреция мозга — и только!» Это тот
материализм, который, казалось, уже не существует, он наблю
дался только у некоторых медиков. Был рационализм, скепти
цизм, но материализма не существовало уже несколько лет...
А недавно, по поводу премии в двадцать тысяч, при обсуж
дении г-жи Санд, разве он не высказался так о браке: «Но
брак — это уже обреченный институт, этого уже больше не
будет!»
О Литтре он сказал нам: «Боже мой, вполне признаю, что
епископ Орлеанский исполнил свой долг * и что он имел на
это право, но, в противоположность моим друзьям, я склонен
был бы, пожалуй, голосовать за Литтре. Он человек серьезный,
почтенный, у него большие труды. И, кроме того, я ему очень
признателен и очень его уважаю за то, что, упоминая о средних
веках, он всегда отдает должное германскому началу, которое,
благодарение богу, заложено в нашей расе. Оставляя в стороне
вопросы догмы и веры, мы должны признать, что католиче
ство — это, бесспорно, лучшее, что может быть, но для равно-
415
весия необходимо, чтобы в народах, исповедующих католицизм,
к латинскому элементу примешивался и элемент германский.
Без этого, взгляните-ка на упадок чисто латинских рас, юж
ных рас... Ну вот, Литтре и понял это. Тьерри, Гизо, Гepap —
всегда против варваров. Литтре — за них, и его точка зрения
безусловно верна... < . . . >
5 мая.