<...> На днях Обрие рассказал нам, что одна девчонка на
улице предложила ему свою сестру, тоже девочку, лет четыр
надцати, и сказала, что в экипаже надо подышать на стекло,
чтоб оно запотело и чтоб полицейскому таким образом ничего
не было видно.
11 мая.
Сегодня день обеда у Маньи. Мы в полном сборе: имеются
два новичка — Теофиль Готье и Нефцер.
Вейн сообщает мне, что статья некоего г-на Клемана, с ко
торым я незнаком, набранная и готовая к печати, задержана
Бюлозом, как слишком к нам благожелательная. От г-на Кле-
мана потребовали, чтоб он переделал статью, придав ей больше
строгости. Но г-н Клеман заупрямился, ушел из-за нас из жур
нала и отказался писать порученные ему отчеты о выставках
в Салоне. Журнал очень своеобразно проявил уважение к доб
росовестности критиков и симпатию по отношению к нам!
Разговор заходит о Бальзаке и задерживается на этом.
Сент-Бев нападает на него:
— Во всем этом нет правды, в Бальзаке нет правды... Он
гениальный человек, если хотите, но чудовище!
— Да ведь мы все чудовища, — вставляет Готье.
— Тогда кто же обрисовал наше время? Где, в какой книге
увидите вы наше общество, если уж Бальзак не дал его изобра
жения?
— Все это фантазия, выдумки! — раздраженно кричит
Сент-Бев. — Я знал улицу Ланглад *, — она была совсем не
такая.
— Но тогда в каких же романах находите вы правду? Не в
романах ли госпожи Санд?
— Боже мой, — отвечает мне Ренан, который сидит рядом. —
Я нахожу, что госпожа Санд гораздо правдивее, чем Бальзак.
— О! Неужели?
— Да, она изображает страсти, свойственные всем.
— Но страсти и свойственны всем!
416
— И потом, что за стиль у Бальзака! — бросает Сент-Бев. —
Все точно как-то перекручено, канатный стиль.
— Госпожу Санд будут читать и через триста лет, — про
должает Ренан.
— Как госпожу Жанлис! Она будет не долговечнее госпожи
Жанлис!
— Бальзак уже порядком устарел, — говорит Сен-Виктор. —
И кроме того, это слишком сложно.
— А его Юло? * — кричит Нефцер. — Это так человечно, так
прекрасно!
— Прекрасное просто, — бросает Сен-Виктор. — Нет ничего
прекраснее, чем чувства, изображенные Гомером, это вечно
юно. Согласитесь же, что Андромаха интереснее, чем госпожа
Марнефф!
— Но не для меня! — говорит Эдмон.
— Как не для вас? Гомер...
— Гомер у нас известен по поэме Битобе *, — говорит
Готье. — Только благодаря Битобе его и читают. Гомер совсем
не такой, прочтите-ка его в греческом подлиннике — это совер
шенная дикость, там люди вцепляются друг другу в волосы!
— Словом, Гомер описывает страдания только физические, —
говорит Эдмон. — А от этого до описания страданий душев
ных — бесконечно далеко. Самый незначительный психологиче
ский роман трогает меня больше, чем Гомер.
— О, как вы можете так говорить! — кричит Сен-Виктор.
— Да, «Адольф» *, «Адольф» трогает меня больше, чем
Гомер.
— Можно из окна выброситься от таких слов, — кричит
Сен-Виктор, тараща глаза. Попрали его божество, оплевали
его святыню. Он кричит, он топает ногами. Он покраснел, точно
дали пощечину его отцу. «Греки бесспорны... Он сошел с ума.
Можно ли на самом деле... Это священно...»
Стоит гул. Все говорят разом. Какой-то голос выкрикивает:
— А собака Улисса...
— Гомер, Гомер... — произносит Сент-Бев с благоговением
ораторианца.
Я кричу Сент-Беву:
— За нами будущее!
— Надеюсь, — грустно замечает Сент-Бев.
— Не смешно ли! — обращаюсь я к Ренану. — Можно спо
рить о папе и отрицать бога, касаться всего, оспаривать само
Небо, церковь, святое причастие, все, что угодно, но Гомер...
Не странны ли эти религиозные верования в литературе!
27
Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
417
Наконец все успокаивается. Уже более мягко ссылаются на
три тысячелетия, что прошли с тех пор, как этот мифический
певец, носящий имя Гомера, превратился в прах. Сен-Виктор
протягивает руку Эдмону.
Но вот Ренан рассказывает, как он решил очистить свою
книгу * ото всех газетных выражений, стараясь писать на
языке XVII века, на настоящем французском языке, установив
шемся в XVII веке.
— Язык не может установиться раз и навсегда, вы не