правы, Ренан. Я найду в ваших книгах сотни четыре слов, ко
торые не относятся к семнадцатому веку.
— Не думаю. Я считаю, что на языке семнадцатого века
можно все выразить, все чувства.
— Но ведь у вас имеются новые идеи, и для них нужны
новые слова!
— Это тот язык, на котором надо писать, чтобы вас читала
вся Европа.
— Ни в коем случае, — возражает Готье. — Русские пони
мают только французский язык тех пьес, что ставятся в Пале-
Рояле.
— Но откуда вы берете этот язык. Укажите его границы!
— Сен-Симон не писал на языке своего времени!
— Да и госпожа де Севинье тоже!
На Ренана напали. Он пытается сопротивляться, — голос у
него слабый, раздраженный, визгливый; доказательства поверх
ностны, беспочвенны и ненаучны. Сент-Бев возбужден, насу
пился, на лбу залегла гневная складка, лицо раздулось, как
шар. Он наступает на Ренана, требует объяснений. Готье пере
крывает его голос громким криком, выставляет против него
образы, цитаты, мысли вольные до великолепия, здравый смысл
и научные истины в потоке непристойного красноречия, забав
ного, дерзкого, великолепного. Он расправляется со всем этим
веком, этими людьми, с этим языком, с париком Людовика XIV,
с Дворцом Инвалидов, с аббатом Сен-Сираном, Паскалем — на
стоящей задницей.
«Конечно, им хватало слов, что существовали в те времена!
Они ведь ничего не знали! Немного латыни и никакого поня
тия о греческом. Ни одного слова об искусстве. Они называли
Рафаэля «Миньяром своего времени». Ни слова об истории,
ни слова об археологии, ни слова о природе. Я ручаюсь, что
вы не сможете пересказать языком XVII века тот фельетон,
который я напишу в среду о Бодри... Язык Мольера? Да нет
ничего более отвратительного! Хотите, я напишу что-нибудь
418
не хуже Мольера. Его стихи — сплошной насморк... А кто еще?
Может быть, Расин? У него есть два прекрасных стиха. Вот пер
вый: «Ее родители — Минос и Пасифая» *. Только он никак
не мог найти рифмы — и рифмует «Пасифая» с «освобождая»
или чем-то вроде этого!.. Мольер — низкий шут со «склонностью
к угодничеству», так значится в пенсионном списке! * Он хуже
Дювера и Лозанна!»
— Вы правы, — подтверждает Сулье, будущий издатель
Мольера.
— Так опубликуйте же это!
Сент-Бев делает движение, желая заговорить, теребит свою
ермолку. Готье продолжает наступать против жалкого голоса и
жалких идей Ренана, наступать спокойным шагом слона,
он забавляется узким, ничтожным мировоззрением Ренана,
этого обывателя, этого псевдовеликого человека, псевдописа-
теля, этого маленького Кур де Жеблена из «Ревю де Де
Монд». < . . . >
Уходя оттуда, встав из-за стола, за которым надо всем глу
мятся, ничего не щадят, всему противополагают философию
чистейшего скептицизма, грубого материализма, незрелого эпи
курейства, я слышу, как Сен-Виктор и Готье, удаляясь под руку,
выражают сильнейшую тревогу по поводу того, что за столом
было тринадцать человек. Они клянутся друг другу не обедать
больше здесь.
Свой особый характер чаще бывает у души, нежели у ра
зума. Я называю характером постоянные свойства нашего
внутреннего я.
В том, что человек, едучи обедать за город, не захватит с
собой пальто, уже сказывается его характер. Это — человек
минуты.
Обладать и создавать — вот проявление самых сильных че
ловеческих страстей. В этом — вся особенность человека.
18 мая.
При создании книги наш друг Флобер становится отъявлен
ным теоретиком. Он хочет вместить в книгу, которую задумал,
и «Тома Джонса» и «Кандида». Он продолжает делать вид, что
испытывает великое отвращение и презрение к действительно
сти. В нем все исходит от системы и ничего от вдохновения.
Очень опасаюсь, что подобная преднамеренность не может по
рождать шедевры.
27*
419
24 мая.
Читал экономистов. Они полагают, что моральный прогресс
зависит от материального благополучия, — доктрина в высшей
степени аристократическая: ведь это значит провозглашать, что
зажиточные люди лучше неимущих!
28 мая.
Однообразие выборов *, афиш, бахвальства. Торжество лице
мерия. Со всех стен нас преследуют слова: «Кандидат-либерал».