Это значит: «Я — хороший, я люблю народ...» Ради какой вы
годы стараются быть лучше меня? С этой мыслью по поводу
либералов, республиканцев и всяческих филантропов и утопи
стов я ухожу со всех политических дискуссий. < . . . >
Все современные изделия плохи — они недолговечны. Только
рука человека придает вещам жизнь. Машины изготовляют
мертвые вещи.
30 мая.
Прогуливаюсь по внешним бульварам, расширенным за счет
окружной дороги. Совсем другой вид. Кабачки исчезают. Пуб
личные дома уже не имеют прежнего облика доходных меблиро¬
ванных комнат; матовые освещенные окна делают их похожими
на американские бары. Люди в блузах, которые посещают гро
мадную кофейню под названием «Дельта», составляют резкий
контраст с раззолоченным залом — настоящей галереей Аполло
на, к которой так нейдет игра на бильярде и попойки отребья.
Бал в Эрмитаже, вхожу. Нет больше ни одной красивой де
вушки. Теперь все во власти денег, — деньги пожинают все и
изо всех девушек делают лореток.
Между больницей Ларибуазьер и скотобойней — этими
двумя юдолями страданий — я останавливаюсь в задумчивости,
вдыхая теплый воздух, пропитанный запахом мяса. Жалобные
вздохи, глухое мычание доносятся ко мне, как отдаленная му
зыка. За спиной у меня, возле деревянной скамейки, на которой
я сижу, — три девочки-подростка, я слышу, как они насме
хаются над монахинями, которые учат их осенять себя крест
ным знамением. Это действительно новый Париж. < . . . >
1 июня.
В Париже прошел весь список оппозиции *. Подумать только,
что, будь вся Франция такой же просвещенной, как Париж, мы
420
превратились бы в народ, которым нельзя управлять. Всякое
правительство, которое борется с неграмотностью, подрывает
свою основу. < . . . >
5 июня.
< . . . > Видел картину Давида «Коронация Жозефины» *.
Нет, никогда самый плохой ярмарочный живописец не писал
картины нелепее и глупей. Возвышение в глубине — этот кусок
превосходит все, что только можно вообразить. Головы при
дворных чудовищны.
И перед этой-то картиной Наполеон снял шляпу и сказал:
«Давид, приветствую вас!» Эта картина — отмщение тому ре
жиму. О, только бы она не погибла! Пусть она останется, пусть
живет как образец официального искусства Первой империи:
ярмарочное полотно — и апофеоз величайшего из балаганных
шутов! < . . . >
Для древней литературы характерно то, что она была лите
ратурой дальнозорких, то есть изображением целого. Особен
ность современной литературы — и ее прогресс — в том, что
она — литература близоруких, то есть изображение частностей.
6 июня, без двадцати восемь.
После ливня асфальт блестит, вымытый, весь в пятнах света,
в бликах и тенях, удлиненных, словно отражения в воде; все
мягко освещено, все видно, и ничто не сверкает. Небо светлое
и ясное. Розовеют верхушки зданий и жилых домов. Аспидные
крыши, стволы деревьев вдоль садовых аллей, тротуары, — все
это в фиолетовой гамме. < . . . >
8 июня.
Покидая яростную дискуссию у Маньи, уходя оттуда с бью
щимся сердцем и пересохшим горлом, я выношу убеждение,
что все политические споры сводятся к тому, что «Я лучше
вас», все литературные — к тому, что «У меня больше вкуса,
чем у вас»; споры об искусстве — к тому, что «Я вижу лучше,
чем вы»; все споры о музыке — к тому, что «У меня слух
лучше, чем у вас». Ужасно, что при всякой борьбе мнений мы
двое всегда одиноки и у нас нет последователей! Может быть,
потому нас и двое; может быть, потому бог нас так и создал.
Удивительная вещь, все эти люди отвернулись от нас в тот
вечер; они отрицали все прекрасное, великое и хорошее, что
421
было в прошлом. Они неистово цепляются за 89-й и 93-й годы,
за нынешний режим, наконец, за всеобщее избирательное
право, которое сделало Гавена самым популярным человеком
во Франции и возвеличило Прюдома! < . . . >
13 июня.
Сегодня узнал, во что обходятся выборы кандидату, не
достигшему успеха. Моему другу Луи Пасси это стоило по
франку за голос: итого за восемь тысяч голосов — восемь тысяч