В Нейи, у Готье.
Половина девятого. Он за столом. Он обедает не ранее
восьми часов. С ним сын и две дочери в платьях с короткими
рукавами; кокетливым движением девочки берут раков, полное
блюдо которых стоит посредине стола, грызут их с хрустом,
досадуя на скорлупу, и отбрасывают ее как-то по-кошачьи.
Они оборачиваются в нашу сторону, хотят что-то сказать, при
этом одна просовывает головку под голову другой, — устроив
такую этажерку, они гримасничают и смеются; рассказывают
про китайца, с которым вчера обедали, отправившись за пода
ренной им туфелькой китаянки. Бормочут китайские слова,
услышанные от него. Все это, как некий восточный аромат,
идет к ним, красивым и шаловливым восточным женщинам
Парижа, — у них в движениях чувствуется ласковая изнежен
ность, они покачивают станом, как те женщины из гарема, при
вычно ласковые красивые животные, которых раджа Лахора
отстранял рукой во время визита князя Салтыкова *. Минутами
кажется даже, что девочки — порождение той тоски по Востоку,
которую испытывает их отец.
И вместе с тем на столе появляются блюда космополитиче
ской кухни: шпинат, приправленный растертыми зернами абри
косовых косточек, сабайон, — Готье счастлив, наслаждается, ест, говорит, шутит, он забавно добродушен, обращается к горнич
ным с комической торжественностью — он весь расцветает, как
Рабле в кругу своих.
Встают из-за стола, переходят в гостиную. Девочки ти
хонько, мило тянут вас в свои полутемные уютные уголки,
точно хотят с вами чем-то поделиться. Старшая читает по бук-
428
вам китайскую грамматику, приносит сделанную ею из брюквы
скульптуру «Анжелики» Энгра; скульптура уже пересохла, и
ничего нельзя разглядеть. Сколько смеха!
В это время вернулась жена Готье со своей подругой, ста
рой актрисой, и мужем актрисы, офицером, которого та на себе
женила. И вот начинается великий кулинарный разговор...
Актриса — женщина полная, вроде тех полных женщин легкого
поведения у Бальзака, которые все умеют и так хорошо готовят
лакомые блюда для своего любовника. Самый крупный спор
идет о том, как варить раков. Вызывают кухарку и выправляют
ее укоренившиеся ошибки. Это совещание в стиле Иорданса,
причем Готье утверждает, что всюду можно хорошо поесть —
даже в Испании, если удовлетвориться пучеро, то есть ветчиной
с яйцами.
После этого сразу же переходят к обсуждению книги Ре-
нана. Мы объединились с Готье в отрицании всякого литера
турного таланта у автора этой книги, в антипатии к Ренану
как к человеку, в отвращении к фальшивому вкусу Ренана и к
неопределенности утверждаемого им тезиса, к неискренности
и желанию обмануть самого бога, который и не бог и больше
чем бог.
— Книгу об Иисусе Христе надо было бы сделать вот та
кой, — говорит Готье.
И принимается рисовать образ Иисуса — сына продавщицы
в парфюмерном магазине и плотника.
«Никудышный человек, он бросает своих родителей, выстав
ляет свою мать и, окруженный шайкой негодяев, всяким подо
зрительным людом, могильщиками, девицами легкого поведе
ния, устраивает заговоры против существующего правитель
ства, — поэтому его и распяли, или, вернее, побили каменьями,
и очень хорошо сделали. Чистейший социалист, Собрие того
времени, он все разрушал, все уничтожал: семью, собственность;
он яростно нападал на богатых, советовал бросать своих детей,
или, точнее говоря, не делать их; распространял теории «Под
ражания Христу»; * был причиной всех ужасов, потоков
крови, инквизиции, преследований, религиозных войн; погрузил
во мрак всю цивилизацию, которая была в расцвете при поли
теизме; уничтожал искусство, убивал мысль; и вот после себя
он оставил такое дерьмо, что три-четыре манускрипта, приве
зенные Ласкарисом из Константинополя, и три-четыре осколка
статуй, найденных в Италии во времена Возрождения, стали
для человечества как бы вновь обретенным небом...
Вот по крайней мере была бы книга. Все это могло быть
429
ошибочно, но в книге была бы своя логика. С тем же успехом
могут существовать и прямо противоположные утверждения...
Но я не понимаю книги, которая ни то ни се!»
Понедельник, 20 июля.