стрелы, оружие, музыкальные инструменты; деревянная скамья,
на которой жители Африки спят, режут мясо, сидят; медные
блюда, стеклянные бусы и две ступни мумии, вывезенные Фло
бером из гротов Самоуна, выделяющиеся среди кучи брошюр
своей флорентийской бронзой и застывшей жизнью мускулов.
Вся обстановка — это сам человек, его вкусы, его талант;
его подлинная страсть — страсть к тяжеловесному Востоку.
В глубине его артистической натуры есть что-то варварское.
30 октября.
Флобер читает нам только что законченную феерию «За
мок сердец»; при том уважении, которое я к нему питаю, я ни
когда не допускал мысли, что он может написать что-либо по
добное. Прочесть все существующие феерии — и написать са
мую вульгарную из всех!
Вместе с ним здесь живет племянница, дочь той покойной
сестры, чей бюст стоит в его кабинете, а также его мать, жен
щина, которая родилась в 1793 году, но до сих пор сохраняет
живость тех времен и величавость былой красавицы, сквозя
щую в ее старческих чертах.
Внутри дом довольно строгий, очень буржуазный и немного
439
тесный. Огонь в каминах скудный, коврами застланы только
плиточные полы. В пище — нормандская экономия, распростра
няющаяся и на обычно широкое в провинции гостеприимство.
Сервировка — вся серебряная, но становится немного не по
себе, когда подумаешь, что находишься в доме хирурга и что
суповая миска — это, может быть, гонорар за ампутацию ноги,
а серебряные блюда — за удаление груди.
Эта оговорка относится скорее к обычаям края, а не к дому,
где царит дружеское, радушное и открытое гостеприимство.
Бедная девочка, которой не очень-то весело живется в
обществе работяги-дяди и старушки-бабушки, мила в обраще
нии, у нее хорошенькие голубые глазки, она делает хорошень
кую гримаску сожаления, когда в семь часов Флобер говорит
матери: «Покойной ночи, моя старушка», — и та уводит девочку
в спальню, так как скоро уже пора спать.
1 ноября.
Мы весь день никуда не выходили. Флоберу это нравится.
Он терпеть не может двигаться, его мать вынуждена бывает
чуть ли не насильно выпроваживать его в сад хотя бы нена
долго. Она рассказывала нам, что часто, возвратившись из по
ездки в Руан, находила его все на том же месте, в той же позе
и почти пугалась его неподвижности. Совсем не трогается с
места, живет своим писанием, не покидает кабинета. Никаких
прогулок, ни верхом, ни в лодке.
Целый день без отдыха читал он нам громовым голосом, с
раскатами, как в бульварном театре, свой первый роман *,
написанный еще в детстве, в четвертом классе; на обложке
только такое заглавие: «Фрагменты в некоем стиле». Сюжет ро
мана — юноша теряет невинность с идеальной девкой. Этот мо
лодой человек во многом схож с самим Флобером: надежды, за
просы, меланхолия, мизантропия, ненависть к массам. Если не
считать совершенно неудачного диалога, роман поразительно
сильный для того возраста, в каком был автор. Уже там в не
которых подробностях пейзажа проглядывает тонкая, очарова
тельная наблюдательность, свойственная «Госпоже Бовари».
Начало романа, передающее осеннюю грусть, — достойно того,
чтобы автор подписался под ним и сейчас. Словом, все очень
крепко, несмотря на несовершенства.
Чтобы отдохнуть, он перед обедом начал рыться в своем
хламе, костюмах, сувенирах, привезенных из путешествий, с
радостью переворошил весь этот восточный маскарад, нарядил
440
нас и нарядился сам. Он великолепен в своем тарбуше *, полу
чается прекрасный турок — красивая дородность, румяное
лицо, свисающие усы. В конце концов он со вздохом извлек
свои старые кожаные штаны, в которых свершил столько путе
шествий, и посмотрел на них с умилением — так змея смотрела
бы на свою старую кожу.
Отыскивая роман, нашел мешанину каких-то листков и чи
тает их нам сегодня вечером.
Вот, со всеми подробностями, собственноручно написанное
признание педераста Шолле, который из ревности убил своего
любовника и был гильотинирован в Гавре.
Вот письмо одной девки, где во всей гнусности изображены
ее утехи с гостем.
Вот страшное и мрачное письмо одного несчастного, кото
рый трех лет от роду стал горбатым спереди и сзади; потом на