заслоняется сам человек, платьем — его типические черты, те
лом — его душа.
Понедельник, 9 ноября.
Обед у Маньи. Готье развивает свою собственную теорию:
человек не должен показывать, что чем-то затронут, — это по
зорно и унизительно; не следует проявлять никакой чувстви
тельности, особенно в любви, — чувствительность в литературе
и искусстве есть нечто второсортное. В таком парадоксе, мне
кажется, звучит некоторая личная заинтересованность его ав
тора, желание оправдать перед самим собою отсутствие в его
книгах всякого сердечного чувства... < . . . >
23 ноября.
Мы едем к Мишле, с которым еще никогда не встречались,
поблагодарить его за очень лестный отзыв о нас в его «Регент
стве».
Это на Западной улице, у Люксембургского сада; большой
дом мещанского вида, почти как дом для рабочих. На четвертом
этаже одностворчатая дверца, как в каморках мелочных торгов
цев. Нам открывает служанка, докладывает о нас, и мы сразу
входим в маленький кабинет.
Уже стемнело. Лампа под абажуром позволяет различить
сборную обстановку: мебель красного дерева, несколько значи
тельных художественных вещей и зеркала в резных рамах. Все
погружено в тень и похоже на домашнее убранство какого-ни
будь буржуа, завсегдатая аукционов. Около бюро, на котором
стоит лампа, сидит на стуле спиною к окну жена Мишле, жен
щина неопределенного возраста, с довольно свежим лицом; она
держится прямо, в немного застывшей позе, совсем как бух
галтерша протестантской книжной лавки. Мишле сидит по
средине зеленого бархатного дивана, весь обложенный подуш
ками ручной вышивки.
Он похож на свою же историю: все нижние части на свету,
все верхние — в тени. Лицо — только тень, вокруг которой бе
леют волосы и из которой исходит голос... профессорский,
звучный голос, рокочущий и певучий, который, если можно так
выразиться, красуется, то поднимается, то опускается и создает
как бы непрерывное торжественное воркование.
443
Он «восхищается» нашим этюдом о Ватто; говорит об ин
тересной отрасли истории, которая еще не написана, — истории
французской меблировки. И с живыми поэтическими подроб
ностями рисует он жилище XVI века в итальянском стиле, с
широкими лестницами посредине дворца; потом — большие ан
филады, ставшие возможными после исчезновения внутрен
них лестниц и введенные в особняке Рамбулье; жилища в не
удобном и варварском стиле Людовика XIV, чудесные апарта
менты откупщиков, по поводу которых Мишле задает себе
вопрос, что породило этот стиль — деньги ли откупщиков, ход
ли времени или же вкус рабочих; наконец, современную квар
тиру, которая даже в самых богатых домах кажется суровой,
пустой, нежилой.
Он продолжает: «Вот вы, господа, — вы наблюдатели. Напи
шите такую историю: историю горничных... Не говорю о гос
поже де Ментенон, но вспомните хотя бы мадемуазель де Лоне...
или Жюли у госпожи де Грамон, на которую Жюли имела такое
большое влияние, в особенности в деле Корсики... * Гос
пожа дю Дефан говорит где-то, что только два человека
были к ней привязаны: д'Аламбер и ее горничная... Это
обстоятельство очень любопытное и существенное — роль при
слуги в истории... Влияние мужской прислуги было значительно
меньше...
Людовик XV? Умный человек, но ничтожество, ничтоже
ство!..
Великие явления нашего времени почти не поражают, они
ускользают, их не замечаешь: не видишь Суэцкого перешейка,
не видишь, что пробиты туннели в Альпах... Железная до
рога — в ней не замечаешь ничего, кроме движущегося па
ровоза и облачка дыма... а ведь это дорога в сто лье! Да! Не за
мечаешь размаха великих достижений нашего времени... Я пе
ресекал однажды Англию в ее самом широком месте, от Иорка
до... Был в Галифаксе. Там в деревне — тротуары, трава там в
таком же прекрасном состоянии, как тротуары, и вдоль них
пасутся овцы, а все это освещается газом!
И вот еще одна странная вещь: заметили ли вы, что в на¬
стоящее время знаменитые люди не отличаются значитель
ной внешностью? Посмотрите на их портреты, на их фотогра
фии. Нет больше красивых портретов. Замечательные люди уже
более не выделяются. В Бальзаке не было ничего характерного.