лимо от похабства, от возбуждения. В Венере Милосской он
видит Девериа.
В журналистике — честный человек это тот, кому платят
за воззрения, ему присущие, а нечестный — тот, кому платят за
высказывание воззрений, которых у него нет. < . . . >
28 ноября.
Поздно вечером в Люксембургском саду: в уголке сада ста
рая женщина, одетая так, как одеваются люди, скрывающие
свою нищету, лихорадочно срывала кору с дерева и, беспокойно
озираясь, совала ее в карман. Весь вечер, сидя в теплой ком
нате, я не мог отогнать от себя мысли о скудном огне в жалком
камине этой старой женщины. < . . . >
446
4 декабря.
Вот уж три дня, как наш роман «Рене Мопрен» начал печа
таться в «Опиньон насьональ» *. Вот уже три дня, как наши
друзья упорно воздерживаются от разговоров с нами о нем, —
ни от кого никакого отклика *. Мы начали уже отчаиваться,
потому что все было погружено в молчание, но вот, сегодня ут
ром, пришло очень любезное письмо от Феваля, и мы видим,
что наше дитя начинает шевелиться. < . . . >
Признак артистической натуры — это жажда того, что про
тиворечит вашему инстинкту, например, — свержения прави
тельства.
12 декабря.
Доктор Мань только что исследовал глаза Эдмона, и, уходя
от него, мы думаем о том, какой великой гордостью за меди
цину должна наполнять эта возможность сражаться с богом,
эта захватывающая шахматная партия с самою смертью. Следить
за тем, как протекает неисследованная болезнь, спасти кому-
нибудь жизнь, — как все мелко рядом с этим! И как мертва ли
тература рядом с жизнью, ощущаемой всеми кончиками нервов!
18 декабря.
Обед у Фейдо, где под пышной и фальшивой роскошью
скрываются денежные затруднения, озабоченность; дом, где чув
ствуется, что здесь бедствуют в белых перчатках... Очарователь
ная миниатюрная женщина, но от нее не веет ни умом, ни весе
лостью, что-то вроде северного варианта азиатской женщины;
вокруг нее распространяется чувство скучной меланхолии.
Гоштейн отказался от феерии Флобера и вернул ее с ка
ким-то человеком, вроде посыльного, даже без письма, не выра
зив сожаления. На вопрос Флобера посыльный ответил только:
«Это не то, чего хотел господин Гоштейн». Поистине следовало
бы написать на театрах: «Литераторам вход воспрещен».
У парижан такой цвет лица, как бывает на следующий день
после маскарада.
Провел вечер в кофейне «Верон», сидя у входа и глядя на
входящих собратьев по перу, мне неизвестных. Лица у всех из
можденные, изнуренные, измученные, в жестах какая-то болез
ненная нервозность. Ни одного счастливого или доброго лица.
447
Понедельник, 21 декабря.
У Маньи. Мы почти в полном составе, идет ожесточенный
спор обо всем.
— Буало гораздо больше поэт, чем Расин, — кричит Сен-
Виктор.
— Боссюэ пишет плохо, — утверждает Флобер.
Ренан и Тэн считают, что Лабрюйер ниже Ларошфуко. Мы
издаем резкие крики, словно павлины.
— Лабрюйеру не хватает философии! — кричат они.
— А что это такое?
Ренан сворачивает разговор на Паскаля, которого называет
первым писателем среди всех, кто пишет по-французски.
— Сущая задница ваш Паскаль! — кричит Готье.
Сен-Виктор декламирует из Гюго. Тэн говорит:
— Обобщать конкретное — в этом весь Шиллер. Конкрети
зировать общее — в этом весь Гете!
Сражаются по поводу эстетики; в риторике видят гениаль
ность; идет гомерическая борьба вокруг значения слова и му
зыкальности фразы. Потом возникает спор между Готье и Тэ-
ном... Сент-Бев смотрит на них горестно, с обеспокоенным ви
дом. Все говорят. В общем хоре голосов слышится то символ
веры атеизма, то отрывок утопии, то кусочек из речей членов
Конвента, из доктрины о национализации религии. И тут я
присутствую при великолепном зрелище, когда Тэн высовы
вается в окно, потому что его тошнит, потом оборачивается и,
весь еще зеленый, со следами рвоты на бороде, в течение це
лого часа проповедует, несмотря на то что его все еще тошнит,
и восхваляет преимущества своего протестантского бога.
Вторник, 22 декабря.
< . . . > Слышал одну довольно трогательную и довольно дра
матическую историю: Бренн, корреспондент всех провинциаль