3 марта.
Мы идем неодетыми на бал к Мишле, где ряженые женщины
изображают угнетенные народы — Польшу, Венгрию, Венецию
и т. п. Мне кажется, что здесь пляшут будущие революции
Европы. < . . . >
4 марта.
Знаете, на чем основана слава Делакруа? Он ввел в жи
вопись движение механических игрушек: вроде кузнеца, под
ковывающего лошадь, или зубного врача, выдирающего зуб, —
передвижные картинки.
1 Приветствую тебя, Цезарь! ( лат. )
453
14 марта.
Когда Сен-Виктор читает нам у Маньи письмо Дюма-сына,
где тот заявляет о своем отречении от театра, Готье говорит:
«Знаете что? Дюма в смертельном отчаянии, из-за того что он
совсем не стилист, и чувствует, что, как бы мы его ни хвалили,
мы его презираем». < . . . >
15 марта.
Один случай из моего детства ясно запечатлелся у меня в
памяти. Во время моей поездки с матерью в Гондрекур, на по
стоялом дворе, в общей зале некий господин при нас спросил
бутылку шампанского, перо и чернила. Я долго думал, что пи
сатель именно таков: путешествующий господин, который пи
шет за столом на постоялом дворе, потягивая шампанское. На
самом деле — как раз наоборот! < . . . >
20 марта.
< . . . > Прелестные подробности жизни парижских бедня
ков. Починщица кружев варит себе суп из молока, употребляе
мого при чистке черных кружев. Одна бедная старуха во время
поста встает в четыре утра и идет в собор Парижской богома
тери, чтобы занять стул, который она переуступает за десять —
двенадцать су; другие промыслы: подравнивать конский волос
на щетках, сортировать пряники, стряпать для разносчиков,
умывать их детей.
5 апреля.
В литературе начинают с того, что старательно ищут свою
оригинальность у других и вдали от себя; много позже ее нахо
дят попросту в себе самом и рядом с собою.
Новые парижские развлечения низменны по самой своей
сущности. Все, что есть гнусного и отвратительного в музыке
и смехе, нечто вроде комической оперы, испоганенной дурац
кими куплетами, пастораль, сыгранная с мерзкими шутками на
свирели Домье, слабоумные песенки, выкрикиваемые в эпилеп
тическом восторге, — вот Опера проходимцев: «Альказар»! *
9 апреля.
Сегодня вечером, пообедав, еще за столом, мы беседуем друг
с другом после нескольких дней глубочайшей печали. Одна за
другой возникают у нас обоих эти мысли и тут же слетают
454
с уст. Наша скрытая рана — неутоленное и уязвленное литера
турное честолюбие и вся горечь литературного тщеславия, из-
за которого вам больно, если какая-нибудь газета не упомянет
о вас, а если упомянет о других, — вы приходите в отчаянье.
Вся наша жизнь отдана литературе, а свободное время, пе
рерывы в работе мы заполняем, хотя и не целиком, прибегая на
худой конец к собиранию коллекций: это нас занимает, но не
поглощает.
Нежность, таящаяся в нас, остается без исхода, без удовле
творения. Нам недостает двух-трех милых семейных домов, где
мы могли бы дарить, раздавать, изливать все то, чего мы не
даем любовнице, — ибо ей мы даем всего лишь привязанность,
рожденную привычкой. Ведь, по сути дела, мы не два человека,
мы не составляем общества друг для друга; мы одновременно
страдаем от одних и тех же приступов слабости, от одних и тех
же неудач, от одних и тех же недугов; мы составляем единое
существо — одинокое, тоскующее, болезненное!
Неуклонно проявляется у обоих жажда развлечений, стрем
ление к удовольствиям. У старшего из нас такое стремление
ослабляется нерешительностью в подобных делах, ему необхо
димо, чтобы кто-либо другой увлек его с собою. У младшего
постоянное стремление к удовольствиям, чаще всего подавляе
мое, свидетельствует о том, что он провел свою юность безра
достно. Но у нас обоих всему мешает отсутствие предприимчи
вости, житейской сноровки, какая-то робость в обращении с
женщинами, неуменье отдаваться веселым прихотям фантазии.
Поэтому-то и нет у нас вкуса к жизни, и нас непрестанно одо
левает отвратительная скука существования. Мы принадлежим
к тем людям, кого отвлекает от самоубийства только творчество