и родовые муки их мозга. <...>
10 апреля.
Едем осматривать Сен-Дени. Бывают монархии, которые не
годятся для живописи на стекле: Луи-Филипп и его супруга на
витраже — это сама Буржуазия в нимбе! < . . . >
Понедельник, 11 апреля.
< . . . > Этот Делакруа, пресловутый художник выразитель
ности, — совсем не выразителен, он передает только движение.
Как и у Пуссена, у него нет образа, говорящего, сообщающего
что-нибудь, нет ни одного одухотворенного лица. Фигуры на
его полотнах возвращают нас даже не к обобщенному изобра-
455
жению страстей, как у Лебрена *, а к некоей безликости искус
ства Эгины *. Он будет пользоваться успехом лишь у людей,
лишенных вкуса и самостоятельности суждения. Его так назы
ваемая слава в том, что он якобы продолжил традиции вели
кой школы, именуемой школою исторической живописи, — ма
жет огромные эпилептические картины, пользуясь палитрой
Рубенса и Веронезе.
Лег с мигренью; шумы, далекие предметы преображаются,
поэтизируются, воспринимаются сквозь легкий полусон. Вода,
которой моют коляски во дворах, журчит свежо и радостно, как
струи каскадов в бассейнах Альгамбры.
Больно видеть, каким мелким делают Гаварни его заботы
буржуа — собственника, общество двух глупых женщин, кото
рые за ним ухаживают, и чтение бульварных газетенок. Можно
подумать, что в этом кроется жестокая ирония: ему мстит все,
что он подверг осмеянию, — собственность, женщина и газета.
Среда, 13 апреля.
< . . . > Из всей современной живописи картины Декана по
крываются самой красивой патиной и, пожухнув, приобретают
вид старых шедевров.
17 апреля.
У нас странная жизнь, раздвоенная, разделенная между
изысканным прошлым и отвратительным настоящим. И вот,
после хлопот с аукционистами по поводу рисунков Гравело, мы
изучаем рождение цезаризма.
21 апреля.
Едем обедать к Готье. Его дом — нечто вроде жилища ху-
дожника-мастерового. Одно из тех неуютных обиталищ, где не
достаточно устойчивая мебель выводит из равновесия и вас.
Стулья — на трех ножках, камины чадят, обед запаздывает,
а Гризи беспрестанно ворчит. Дочери говорят только о китай
ском языке, который они изучают. Ну, а сам Готье парит в
мире своих фраз.
После обеда он читает нам отрывки из книги Гюго *. Она
сбила его с толку, он не знает, что в ней хорошо, что плохо.
«Это — исполин, которому некуда девать силу, — говорит он
нам, — это кошмар титана». Нам фразы Гюго показались уже
456
не фразами, но аэролитами: некоторые из них падают с солнца,
другие — с луны.
Там был один буржуа, бывший романтик, в былые времена
странствовавший по Германии с Сент-Бевом; он рассказывал,
что Сент-Бев путешествовал как мелкий буржуа, в духе Буффе,
с кучей ярлычков на всех вещах в его чемодане: «Самая тонкая
из рубашек...», «С этими чулками обращаться поосторожнее...».
Четверг, 28 апреля.
< . . . > Литература может и должна изображать жизнь ни
зов, безобразное и даже отвратительное. Живопись скорее
должна тянуться к прекрасному, изящному, приятному. Одна
обращается ко взору, который не следует оскорблять, другая —
к сердцу, которое надо растрогать.
Застенчивость — это только нервное явление. Все нервные
люди застенчивы. Скромность тут совершенно ни при чем.
4 мая.
< . . . > Биржевые дельцы, по мере того как живут и обога
щаются, становятся смуглыми. Приобретают металлический от
тенок. Кажется, что у них из-под кожи проглядывает отблеск
золота.
5 мая.
Я не встречал никого, кто пожелал бы снова прожить свою
жизнь, даже ни одной женщины, согласной вернуться к восем
надцати годам. По одному этому можно судить о жизни. < . . . >
Вольтер — литератор прошлого, старых жанров: трагедии,
эпической поэмы и т. п. От него берет начало галльское остро
умие, Тьер, Беранже и т. д. Дидро — писатель будущего. Он
породил роман и словесную живопись, Бальзака и Готье. < . . . >
Поистине только в наш век можно сделать карьеру, плача
на могилах, по способу барона Тейлора *, приобрести обще
ственное положение, известность, ренту — при помощи слез.