ее на руках из мастерской в мастерскую, чтобы она позировала,
а г-жа де Ноайль собирается удочерить ее, увозит на юг и
относится к ней, как к любимой дочери. — Какая интересная
задача — исследовать столкновение двух участей: жизни в род
ной семье и жизни у приемной матери. Какой прекрасный
сюжет для психолога!
459
23 мая.
У Маньи. Сент-Бев упрекает Тэна за то, что он представлял
свою «Историю английской литературы» в Академию — не
достойным врагам, которые с восторгом возьмут его под свое
начало и рады будут как следует отчитать. Тэн защищается до
вольно неудачно. Потом речь его становится живее, и он гово
рит, что есть четыре великих человека — Шекспир, Данте, Ми-
келанджело и Бетховен.
— Это четыре кариатиды человечества. Но все это — сила, —
говорит Сент-Бев. — А красота?
— Да, — говорит Ренан. — А Рафаэль?
Всегда найдутся люди, подобные Ренану, чтобы сказать:
«А Рафаэль?»
Беседуем о жизни. Из всего кружка только мы и Флобер,
три меланхолика, жалеем, что родились.
Затем разговор касается женского вопроса и мальтузиан
ства: «Я слишком люблю своих детей, чтобы дать им жизнь», —
говорит Тэн. Сен-Виктор негодует во имя природы.
Потом говорим о здоровье древних, об уравновешенности
и цельности античного мира, о подлинной мудрости, предшест
вовавшей стоицизму, о будущем, о прогрессе.
— Заселение пустующих земель и открытие великих
истин — вот будущее, — говорит Тэн. — Я подытоживаю в двух
словах: будущее должно принести уменьшение чувствительно
сти и усиление деятельности.
— Да, — говорим мы. — Но здесь и кроется злополучное про
тиворечие. С тех пор как появилось человечество, его прогресс,
его достижения порождались чувствительностью. Оно с каждым
днем становится все более нервическим, истеричным. А что ка
сается этой деятельности, развитие которой вы приветствуете,
то не от нее ли проистекает современная меланхолия? Не ду
маете ли вы, что безысходная тоска нынешнего столетия проис
ходит от переутомления, спешки, перенапряжения, от бешеной
работы, натянутых до предела нервов, от чрезмерного произ
водства — во всех смыслах?
Потом речь заходит о величайшем зле нашего времени, свя
занном с женщиной и, особенно, с характером современной
любви. Это уже не любовь древних — тихая, безмятежная,
почти гигиеническая. На женщину не смотрят более как на
плодовитую самку и сладкую утеху. Мы видим в ней как бы
идеальную цель всех наших стремлений. Мы делаем ее средо
точием и алтарем всех наших ощущений — горестных, болез-
460
ненных, исступленных, пряных. В ней и через нее мы ищем
удовлетворения своей разнузданности и ненасытности. Мы ра
зучились просто и без всякого умничанья спать с женщиной.
27 мая.
< . . . > Смех, вызываемый комическими актерами, не достав
ляет мне ни радости, ни веселья. Для меня это нервное состоя
ние, пароксизм, — одна из разновидностей эпилепсии. < . . . >
Автор в своем произведении, как полиция в городе, должен
находиться везде и нигде.
28 мая.
Чтобы заставить нас примириться с жизнью, богу пришлось
отнять у нас ее половину. Не будь сна, когда временно умирают
печали и страдания, человек не вытерпел бы до смерти. < . . . >
Нас сравнивали со многими людьми. Человек, на которого
мы более всего похожи, — это Декан. Нам кажется, что у нас
тот же стиль, та же манера освещать предметы.
29 мая.
У принцессы. — Кабаррюс, врач Ротшильдов, сказал Сен-
Виктору, что недавно умерший молодой Ротшильд скончался
от волнения из-за биржевой игры; Ротшильд, погибший от вол
нения из-за денег!
30 мая.
<...> На Елисейско-Монмартрском балу — какая-то жен
щина на высоченных, острых, как гвозди, каблуках, в шелковых
чулках телесного цвета. Перед второй фигурой кадрили она на
клоняется, подхватывает и высоко поднимает юбку, заправляет
все свое белье в панталоны; затем бросается вперед, словно ны
ряет, и, пригнув голову к животу, задрав юбку кверху обеими
руками, притоптывает, отбивая стремительную дробь, показы
вая ноги до колен и панталоны до предела.