только о тех, у кого не признавал таланта.
Тут Шерер поворачивается к Сент-Беву с ухмылкой проте
стантского черта, как бы желая сказать: «Ну, что вы на это отве
тите?»
Сидя за обедом рядом с Ренаном, я перекидываюсь с ним
словечком о Дюрюи. Ренан отзывается о нем как о негодяе.
Мне вспоминается, что недавно, за этим же самым столом, Ре
нан представил его как образец гражданского и государствен
ного мужества. Когда Ренан ушел, я выспрашиваю у Тэна всю
подноготную. Оказывается, Руэр сказал императору, что при
враждебности духовенства он не ручается за выборы в депар-
таментские советы, если не отстранить Ренана от должности.
22 июня
<...> Ничего не происходит, и все неизменно. Долговеч
ность вещей непереносима. Если б ничего не случалось только
со мной; но я вижу, что и у моих друзей тоже ровным счетом
30*
467
никаких событий. Всегда все начинается сначала, и ничто не
кончается. Нет ни катастрофы, ни ужасной неожиданности, ни
потопа, ни даже революции. На днях император чуть было не
достался на съедение карпам в Фонтенебло. Чуть было — и
только!
Вот три вещи, разорительные для всех и отсутствие которых
позволяет богатеть: жена, ребенок, земельная собственность.
5 июля.
Поднимаемся по лестнице с деревянными перилами на чет
вертый этаж старого дома — дома какого-то бывшего парламен
тария, — на улице Сен-Гийом, в глубине острова Сен-Луи,
в этом квартале Парижа, до сих пор оставшемся провинциаль
ным. Войдя в большую комнату с двумя окнами на юг, мы за
стаем там старика, при виде которого вспоминается прекрас
ный, тонкий и благодушный профиль Кондорсе, запечатленный
Сент-Обеном. Это — г-н Вальферден. Вот он, среди барометров
и полотен Фрагонара, составляющих всю его жизнь, — больной,
страдающий, измученный астмой, еле живой, но еще находя
щий в себе силы подвести нас к картинам и своим слабым голо
сом благоговейно сказать им последнее прости. В глубине
алькова — его кровать, вокруг которой повсюду висят и теснятся
сепии Фрагонара, чтобы, проснувшись при свете ночника, кол
лекционер мог бросить на них первый взгляд и улыбнуться,
несмотря на лихорадку и бессонницу. В любителе чувствуется
знаток; и всегда на его устах — похвала уравновешенности дви
жения у Фрагонара: «Это — художник динамичный!» < . . . >
Трувиль, 10 июля.
< . . . > Историю можно было бы назвать Летописями жесто
кости человека по отношению к самому себе пли к другим.
Ничего, кроме войны, то есть смерти, или религии, то есть
умерщвления, — зла приносимого самому себе или другим. Го
мер или «Рамайяна».
Торговля есть искусство злоупотреблять необходимостью
или потребностью в ком-нибудь или в чем-нибудь.
468
19 июля.
В этот вечер солнце похоже на вишневую облатку для кон
вертов, наклеенную на жемчужные небо и море. Только
японцы отважились в своих альбомах с картинами отразить эту
странную игру природы.
23 июля.
Книга при своем появлении никогда не бывает шедевром:
она им становится. Гений — это талант умершего человека.
26 июля.
В этот вечер мутная голубизна неба теряется на горизонте
в оранжевой полосе, которая постепенно подергивается бледной
синевой. На эту синеву наложены неподвижные крупные пятна
облаков, подобные чудовищам, вырезанным из черной бумаги,
и китайским драконам, изваянным из дерева лиственницы. Ка
жется, что на это небо Доре уронил свою чернильницу и при
хотливые пятна своих гравюр. <...>
27 июля.
В Казино.
Под круглой шапочкой — диадемой из павлиньих перьев,
где сине-зеленый цвет обрамлен зеленовато-золотым, под этим
радужным венцом, — головка яркой блондинки с розовато-про-
зрачной кожей; на шее — небрежно повязанная муслиновая
косынка с кружевами; затем какая-то курточка из белой фла
нели, расшитая голубым сутажом. Это мадемуазель Декан,
дочь художника.
У всех женщин лицо наполовину скрыто черной кружевной
вуалеткой, узкой, как полумаска, чем еще подчеркивается
дразнящая прелесть улыбки, меж тем как лоб и глаза остаются
в прозрачной тени. У некоторых волосы придерживаются сзади