плетеными сеточками из кораллов. Платья подобраны, закреп
лены округлыми сборками при помощи розеток из лент, отчего
юбки становятся короче, открывая щиколотки. Затем — тяже
лые ожерелья из янтаря, горного хрусталя, серьги, как у тор¬
говки с Центрального рынка, все побрякушки взбесившейся
моды; большие белые трости в стиле Троншена, маленькие
мужские шляпы, красные манто, ботинки желтой кожи с бу¬
бенчиками, броская пестрота шотландских тканей, карнавал
469
утренних нарядов, в котором отразилось все — от Востока до
Пиренеев, от Шотландии до Черкесии, от салона до театра. И во
всем этом — яркая доминанта красного и белого, так красиво
выделяющегося то здесь, то там на фоне желтого пляжа, зеле
ного моря, синего неба.
Какой превосходный материал для художника светской
жизни, если б XIX век породил хоть одного такого! <...>
Давешнее свечение моря в темноте. Волны вдруг вспыхи
вают, как огни рампы, образуя целые лестницы света, и мед
ленно расстилаются по всей кромке пляжа, точно широкие
оборки газовых юбок взметают с песка алмазную пыль.
В литературе хорошо изображено только виденное пли вы
страданное.
6 августа.
Величайшее несчастье — родиться, как мы, в этот век, не
кстати, на перепутье между двумя эпохами: ведь мы взращены
И вскормлены идеями разума, рассудительности, здравого
смысла наших родителей — того вечно сомневающегося здра
вого смысла, что всегда говорит «нет» чужому мнению. Из-за
этого старозаветного воспитания мы привносим во все явления
жизни неуверенность, робость, колебания, несвойственные ны
нешнему молодому поколению. Одним словом, нам недостает
уменья рискнуть всем, сделать ставку в общей игре нынешнего
времени, недостает дерзости тех головорезов, которым XIX век
принес удачу, — от императора до биржевого игрока. <...>
11 августа.
<...> Изобразить в романе, какую рану женщина наносит
влюбленному мужчине, когда танцует: ведь в танце женщина
преображается в светскую, почти придворную даму, вне
запно утрачивая свой образ мыслей, свое обычное расположе
ние духа, свой, казалось бы, привычный характер. < . . . >
15 августа.
Читаю первую статью Сент-Бева о «Марии-Антуанетте».
Мне кажется, он почти прощает ее нам из уважения к императ
рице и опасений за свое будущее место сенатора. < . . . >
470
15 августа.
Она, вечно она! На улице, в казино, в Трувиле, в Довиле,
пешком, в коляске, на пляже, на детском празднике, на балу,
всегда и всюду,— это чудовище, это ничтожество, лишенное и
ума, и прелести, и обаяния, обладающее только элегантностью,
которую ей продает за сто тысяч франков в год ее портной; эта
женщина, случайно не родившаяся обезьяной, в платьях из
«русской кожи» с фермуарами, которые кажутся на ней безоб
разными, — со своей ныряющей походкой гусыни на обожжен
ных лапах, со своим туго затянутым, негнущимся телом, с де
ревянным, крикливым голосом; женщина, все заслуги и весь
шик которой сводятся к тому, что она ввела в моду Терезу из
«Альказара» и забулдыжную музыку, — эта поддельная ло
ретка, которая курит сигары в обществе, как лоретка, ведет
себя, как Кора *, и, пустая, как все девки, убивает время, как
они: играет с компанией де Морни в мисти до трех часов утра;
ее примеру следуют все безмозглые шлюхи из нынешнего офи
циального света и все куколки, свернувшие на дурную до
рожку — попавшие ко двору вместо того, чтобы идти плясать
в Мабиль; одним словом, это княгиня Меттерних! *
Я видел ее вчера, увижу завтра, кажется, я буду видеть ее
вечно, с ее немецким дылдой-мужем, этим надменным просто
филей, этим послом-пастушком в шляпе с лентами, похожим на
висбаденского метрдотеля, выступающего в пасторали.
Осмуа близ Эврэ, 18 августа.
Вместе с семейством д'Осмуа мы идем навестить их приход
ского священника в Шампиньи. Он занят тем, что со своей слу
жанкой сцеживает из бочки вино. Завидя нас, он исчезает и
возвращается в сутане, но, приоткрыв к нам дверь, еще продол
жает застегивать пуговицы, как женщина, кончающая оде
ваться.
Это типичный крестьянин, который нашел себе легкое ре