ошарашен. Он сказал ему: «Господин граф, я подумаю...»
Да, я забыл сказать, что это маленькое существо зовется
граф Вилье де Лиль-Адан. Он похож на человека, ведущего свое
происхождение от тамплиеров, через канатных плясунов.
Прочитав Светония, удивляешься, что понятия добра, зла,
справедливости могли уцелеть при Цезарях и что римские им
ператоры не убили человеческую совесть.
Самая рассудочная из страстей, скупость, порождает наи
большее безумие.
Изучать мужчин, женщин, музеи, улицы, постоянно иссле
довать живые существа и предметы, подальше от книг — вот
чтение современного писателя. Нужно быть в гуще жизни.
473
Среда, 14 сентября.
< . . . > У воображения тот недостаток, что все его создания
логичны; действительность не такова. Например, я читаю в га
зете описание религиозной выставки: все в ней последова
тельно, от портрета графа Шамбора до фотографии папы. Так
вот! Я припоминаю, что видел у г-на Монталамбера портрет
монахини: это была одна из представительниц его семьи в
XVIII веке, одетая в театральный костюм. Вот неожиданность,
несообразность, нелогичность жизненной правды. <...>
22 сентября.
<...> Страсть, изображенную в наших книгах, мы извлекли
из своего мозга, из содрогания нашего разума: один из нас был
дней восемь любовником некоей добродетельной женщины,
а другой три дня любовником десятифранковой шлюхи. Итого,
одиннадцать дней любви на двоих.
26 сентября.
< . . . > Какие превосходные общественные сооружения воз
двиг бы я, если б я был императором! Театр, библиотеку, боль
ницу, зоологический сад, дворцы для Развлечений, для Мысли,
для Болезни, для Народа!
Будьте уверены, что человек нашей эпохи, который пишет
о Красоте, Истине и Добре, — дурен лицом, лжец по своей при
роде и интриган по ремеслу.
Тревожась за нашу «Жермини Ласерте», в лихорадочные
последние дни работы над нею, я видел сон, будто бы я отпра
вился с визитом к Бальзаку, который еще жив, в какое-то пред
местье, в дом, наполовину сходный с шале Жанена и наполо
вину — с домом, когда-то виденным мною, уж не помню каким.
Мне казалось, что в окрестностях происходит большое сра
жение и дом Бальзака — что-то вроде штаб-квартиры. Я думал
так не потому, что видел солдат, но по той внутренней убежден
ности, которая бывает во сне. Однако, припоминаю, во дворе я
видел составленное в козлы оружие, а в комнате, где я ждал,
были разостланы на полу военные карты.
Спустя немного времени пришел Бальзак, — плотный, с мо
нашеским лицом, как его изображают на портретах. На нем
было походное одеяние армейского священника. Я знал, что ни
когда с ним не виделся, но он встретил меня как знакомого.
474
Я рассказал ему о моем романе и заметил, что об истерии он
слушал с отвращением.
Затем вдруг, внезапно, как это бывает в снах, я забыл, зачем
пришел, и стал говорить с ним о его делах и расспрашивать о
ого замыслах. В моем сне он был глухим, я был вынужден кри
чать ему в уши, а он говорил тихо, как говорят глухие, так
тихо, что я почти не слышал его ответов. Я спросил, будут ли
завершены его военные романы. Он отрицательно покачал голо
вой: «Нет, нет... Ах, хитрец, я ведь вижу, куда вы гнете!» И я
понял, что он говорит о борделях на Венсенской дороге. «Ну
что ж, я их видел, но только видел... Только видел...» — повто
рял он печально.
Дальше — пробел, как в текстах Петрония. Затем он сказал:
«Ах, какая жалость! На днях Гейне, знаменитый Гейне, могу
чий Гейне, великий Гейне, заходил ко мне. Он хотел войти, не
приказав доложить о себе. Я, знаете ли, не для первого встреч
ного. Но когда я узнал, что это он, я посвятил ему весь свой
день... Если б я знал ваш адрес, я сообщил бы вам... Ах, как до
садно, что у меня не было вашего адреса!» *
30 сентября.
<...> Китайское и, особенно, японское искусство, которые
буржуа воспринимает как искусство неправдоподобного вы
мысла, почерпнуты в самой природе. Все, что создано этими ху
дожниками, заимствовано из наблюдения. Они изображают то,
что видят: необыкновенные краски неба, полосатый узор гриба,
прозрачность медузы. Их искусство, как и готическое, подра