окладом в семь тысяч франков, участия в прибылях газеты,
в доходах от объявлений, — словом, устраиваются так, чтобы в
течение года вернуть себе свои деньги и стать почти что вла
дельцами газеты.
19 ноября.
Мне попалась статья Беле, который оплакивает бескорыст
ное искусство в лице Фландрена *. Бескорыстное? А чем зани
мался Фландрен? Религиозной живописью и портретами —
тем, что дороже всего оплачивается.
5 декабря.
<...> Никогда так не поощрялась художественная промыш
ленность, как в наше время: коллекции, выставки, статьи... Это
потому, что она умерла. Когда начинают обучать чему-то, зна
чит, это что-то уже ушло из жизни. < . . . >
8 декабря.
Две молоденькие креолки рассказывали мне, как во время
путешествия по морю они забавлялись тем, что на клеенке для
вышивания писали письма к неведомым друзьям — своего рода
дневник, — и привязывали их к лапам птиц — фламинго, аль
батросов, садившихся на палубу судна, чтобы немного отдох
нуть.
31*
483
Эта переписка девушек с неведомым, эти письма, летящие
под небесами на лапке птицы, производят на меня впечатление
чего-то чистого и свежего.
15 декабря.
Мы обедаем у одного из моих старых товарищей по коллежу,
Бушара; теперь он советник Высшей счетной палаты, женат и
отец семейства.
Он женился на дочери парижского адвоката по фамилии
Фанье, у которого — о ирония судьбы! — один из нас был клер
ком, когда изучал право. Приятная внешность у этого старика:
красивые умные глаза, величественная осанка дедушки, тонкое
лицо, с полным энергичным подбородком. Он как будто сошел
с фамильного портрета XVIII века, — остроумный старик, ка
ких в то время было много; в его мягкой иронии и спокойных
шутках сквозит игривость многоопытного лукавца.
Вечером в гостиной мы с ним беседуем, и он открывает мне
душу. Он объясняет мне причину своих огорчений: это его сын,
юноша, который обедал с нами и потом сразу же ушел, малень
кий, худенький брюнет со своевольным, порочным и каким-то
мистическим выражением изнуренного лица, — лица сектанта.
— Я хотел, чтобы он стал юристом. Я бы избавил его от
поездок из Кольмара в Версаль. Он жил бы в Париже... А он хо
чет быть библиотекарем, работать в архиве. Этот мальчик
только и делает, что читает... В этом году он прошел третьим по
конкурсу в Школу палеографии. Чего он там достигнет, по
звольте вас спросить?.. А затем, сударь, он даже не желает спо
рить со мной об этом. Но даже если бы и спорил, все равно он
оказался бы прав! Он знает все, что в моем возрасте уже за
быто... Ах, сударь, уверяю вас, это поистине грустно, что у мо
лодого человека такие мысли! Чтобы доставить мне удовольст
вие, он изучает право, но я даже не знаю, захочет ли он при
нести императору присягу в качестве адвоката. Когда у меня
бывают судейские, он дерзко поворачивается к ним спиной.
Считает себя выше всех. Мы для него старые перечницы... Же
нитьба, семья, — о, об этом он и слышать не хочет! У него та
кие теории... Господин Глашан очень им интересовался. Про
сил меня передать ему, чтобы он зашел. Но разве он пойдет!
Он считал бы себя обесчещенным в глазах своих приятелей,
если бы переступил порог министерства. Вот и сегодня, ведь он
улизнул. Я уверен, что он у одного из безупречных, как они
называют друг друга, у господина Жюля Симона. Да, у госпо
дина Жюля Симона, сегодня как раз его день. Иногда я его
484
спрашиваю: «Ну, что он тебе говорит? Что он в конце концов
может тебе сказать?..» Читает он только «Тан». Его кумир, это
господин Нефцер... уж лучше бы он ходил к девкам!
И этот славный человек продолжает сетовать на современ
ную молодежь: язва многих ее представителей — либерализм в
катоновском стиле, характерная черта нашего времени. Я так
и вижу перед собой этого юнца, молодого Массона, и мне ка
жется, что растет целое поколение юных докторов республика
низма, юных проповедников добродетелей народа, — это словно
ясли маленьких Сен-Жюстов с соскою во рту, и им, быть мо
жет, принадлежит будущее! Какие два чудесных персонажа из
современной комедии! Старик отец, которого я слушал, как слу