шал бы самое житейскую мудрость в воплощении Прово,
и юноша-сын, утопист, которому задурили голову профессора,
тип совсем новый, современный, и с каждым днем встречаю
щийся все чаще.
21 декабря.
Около четырех часов небо такое, как не бывает ни днем, ни
вечером, того невыразимого цвета, который можно назвать цве
том сумерек. Зеленые деревья, выделяясь на нем, кажутся со
всем черными. А вдали они — словно прихотливый узор самого
тумана. Зелень луга — выцветшая, грустная и мрачная, точно
старая шаль. И сверху дымится белый иней.
ГОД 1 8 6 5
2 января.
<...> Сент-Бев однажды видел первого императора: это
было в Булони, в тот момент, когда Наполеон мочился. — С тех
пор Сент-Бев воспринимает всех великих людей и судит о них
приблизительно так, как будто он видит их в этой позе. < . . . >
12 января.
Я думаю, что лучшим литературным образованием для пи
сателя было бы со времени окончания коллежа до двадцати
пяти — тридцати лет пассивно записывать все, что он видит,
что он чувствует, и по возможности забыть все прочитан
ное. < . . . >
13 января.
В «Эльдорадо».
Большой круглый зал с ложами в два яруса, расписанный
золотом и выкрашенный под мрамор; слепящие люстры; вну
три — кофейня, черная от мужских шляп; мелькают чепцы
женщин с окраин; военные в кепи — совсем мальчишки; не
сколько проституток в шляпках, сидящие с приказчиками из
магазинов, розовые ленты у женщин в ложах; пар от дыхания
всех этих людей, пыльное облако табачного дыма.
В глубине — эстрада с рампой; на ней я видел комика в чер
ном фраке. Он пел какие-то песни без начала и конца, преры
ваемые кудахтаньем, криками, как на птичьем дворе, когда его
обитатели охвачены любовным пылом; жестикуляция эпилеп
тика, — идиотская пляска святого Витта. Зрители приходят в
восторг, в исступление... Не знаю, мне кажется, что мы прибли-
486
жаемся к революции. От глупости публики так разит гнилью,
смех ее такой нездоровый, что нужна хорошая встряска, нужна
кровь, чтобы освежить воздух, оздоровить все, вплоть до на
шего комизма.
15 января.
<...> Одно из самых больших удовольствий, одна из самых
больших радостей для нас — это рассматривать рисунки, поку
ривая сигары с опиумом, так, чтобы линии, воспринимаемые
глазами, сплетались с грезами, навеянными этим дымом.
16 января.
Любопытная жизнь у литератора. При появлении каждого
тома страх перед чем-то неприятным; каждая вышедшая в свет
книга — опасность. Боишься, что успех будет недостаточный,
а если он оказывается слишком велик, — боишься преследо
ваний...
17 января.
Вчера вышла наша «Жермини Ласерте». Нам стыдно за
свои нервы и свое волнение. Чувствовать в себе такую духов
ную смелость, какую ощущаем мы, и испытывать предательское
действие болезненной слабости, нервов, трусости, гнездящейся
в глубине желудка, тряпичности нашего тела. Ах, как печально,
что физические силы у нас далеко не равны силам духов
ным!
Убеждать себя, что бояться бессмысленно, что судебное пре
следование за книгу, даже оставленное в силе, — это ерунда,
убеждать себя еще в том, что успех для нас ничего не значит,
что мы соединились и образовали неразлучную пару с тем,
чтобы добиться какой-то цели и результата, что наши про
изведения рано или поздно будут признаны, и все-таки впадать
в уныние, беспокоиться в глубине души, — в этом несчастье на
ших характеров: они тверды в своих дерзаниях, в своих поры
вах, в своем стремлении к правде, но их предает эта жалкая
тряпка, наше тело. А впрочем, могли бы мы без всего этого де
лать то, что мы делаем? Разве не в такой болезненности со
стоит ценность нашего творчества? Не в этом ли ценность
всего, что вообще в наши дни имеет ценность, от Генриха Гейне
до Делакруа? Мне кажется, только один человек сохранил без
мятежность в наше время, это Гюго в области высокой поэзии.
Но, может быть, именно оттого ему чего-то не хватает?
487
Я спрашивал себя, как в мире родилось Правосудие.
Больше я об этом себя не спрашиваю. Сегодня я проходил по