набережной. Там играли мальчишки. Самый старший сказал:
«Давайте устроим суд!.. Чур, судом буду я».
Следовало бы изучать происхождение общества, изучая ре
бенка. Дети — это начало человечества, это первые люди.
19 января.
Наше творчество довольно хорошо характеризуется и резю
мируется тем ля, которое мы дали в этом месяце, выпустив три
вещи: роман «Жермини Ласерте», статью «Фрагонар» и офорт
«Чтение» *.
В сущности, Тэн — это лишь серьезный Абу.
26 января.
<...> Самая верная оценка гения Мишле была бы следую
щая: это историк, который смотрит на все в бинокль, причем
на крупные события он наводит уменьшительные стекла, а на
мелкие события — увеличительные.
Как испаряется прошлое! В жизни наступает момент, когда,
как при эксгумации, можно собрать воспоминания всего пере
житого и все то, что осталось от прежних лет, в крошечный гро
бик, где-то в уголке памяти. <...>
Надо презирать публику, насиловать ее, скандализировать,
если при этом поступаешь согласно своим ощущениям и слу
шаешься велений своей натуры. Публика — это грязь, которую
месят и из которой лепят себе читателей.
Что такое талант? Не организация ли это человека, создан
ного иначе, чем другие, и потому противопоставленного боль
шинству своих современников? < . . . >
Вторник, 8 февраля.
<...> Обедаем у Шарля Эдмона вместе с Герценом *. Лицо
Сократа, цвет лица теплый, прозрачный, как на портретах Ру
бенса, между бровями — красный рубец, словно клеймо от
раскаленного железа, борода, волосы с проседью. Он беседует,
и речь его то и дело прерывается ироническим гортанным
смешком. Говор мягкий, медлительный, без той грубости, ка-
488
кой можно было бы ожидать, глядя на его коренастую, массив
ную фигуру; мысли тонки, изящны, отточенны, иногда даже
изощренны и всегда уточняются, освещаются словами, которые
приходят к нему не сразу, но зато каждый раз удачны, как
всегда бывают выражения умного иностранца, говорящего по-
французски.
Он рассказывает о Бакунине, о том, как тот провел одинна
дцать месяцев в одиночной камере, прикованный к стене, как
бежал из Сибири по реке Амуру *, как возвращался через Ка
лифорнию, как приехал в Лондон и тут же, весь потный, обни
мая Герцена, целуя его своими мокрыми губами, первым дол
гом спросил: «А есть здесь устрицы?»
Монархия в России, по его словам, разлагается. Император
Николай, говорит он, был просто унтер-офицером, и Герцен
рассказывает эпизоды, характеризующие императора как героя
самодержавия, великомученика начальственных предписаний,
о котором многие думают, что он отравился после Крымского
разгрома. После взятия Евпатории * он будто бы расхаживал
по дворцу своими каменными шагами, похожими на шаги ста
туи Командора, и вдруг подошел к часовому, вырвал у него
ружье и, сам став на колени против солдата, сказал: «На колени!
Помолимся за победу!» < . . . >
Видеть, чувствовать, выражать — в этом все искусство.
17 февраля.
< . . . > Натура в сочетании с выбором — вот что такое ис
кусство. Какую ерунду плел Винкельман о том, что «Торс» *
не переваривает пищи! Нет, переваривает! Поставьте рядом с
ним натурщика, и увидите, что это то же самое. Фремье говорил
мне: «Господин Рюд сопоставлял красивую голову лошади Фи
дия с головой извозчичьей лошади; никакой разницы, только
голова извозчичьей лошади была красивее!»
Греки изображали то, что они видели, то есть натуру, и не
искали никакого идеала... Один англичанин сказал, что ше
девры перестали создаваться с тех пор, как появилось намере
ние их создавать. < . . . >
Воскресенье на масленице, 26 февраля.
<...> Успех в наше время! Это словно котелок с кипящим
бульоном, на поверхности которого что-то всплывает на одно
мгновение.
489
Основной тон жизни — это скука, впечатление чего-то
серого.
Трудно представить себе, как одинока наша жизнь все эти
дни, когда вокруг нашей книги такое движение, шум, скан
дал *. Мы получаем меньше писем, принимаем меньше посети
телей, меньше ждем непредвиденного письма или звонка у две¬
рей, чем самый скромный обыватель из Маре. Наша жизнь как