будто нарочно старается быть неинтересной. <...>
8 марта.
<...> Можно было бы избавиться от большой части чело
веческой глупости и элегантного идиотизма, если бы в один
прекрасный день какая-нибудь адская машина убила весь Па
риж, объезжающий от трех до шести озеро в Булонском
лесу.
Наша наблюдательность никогда не спит. Она до того не
истова, до того лихорадочна, что замечает все даже во сне.
Всякий критик неизбежно проповедует религию прошлого.
Он всегда должен говорить с высоты чего-нибудь такого, что
как бы поднимает его над тем, о чем он говорит: с высоты ка
кой-нибудь догмы, какого-нибудь произведения или признан
ного всеми человека. Иначе, если бы он судил других со своей
собственной точки зрения, то уровень его суждений оказался бы
слишком низким.
Оппозиция, идеи, принципы! Какая все это в наше время
чушь! Сделки, только сделки! Все журналисты оппозиции были
вчера на балу у принца Наполеона! «Тан» объявляет, что на
четвертой странице будет печатать в качестве премии «Исто
рию революции» Жанена. А «Сьекль» в погоне за подписчи
ками не отказался бы печатать отца Лорике в качестве пре
мии... < . . . >
11 марта.
< . . . > Современные телескопические и микроскопические
исследования, глубокое изучение бесконечно большого или бес
конечно малого — звезды или микроорганизма — внушают нам
одну и ту же бесконечную грусть. Это приводит мысль чело
века к чему-то еще более грустному для него, чем смерть, к со
знанию своего ничтожества и к утрате чувства собственной лич
ности даже на то время, пока он живет. <...>
490
12 марта.
<...> Когда насмотришься в музее Клюни * на все это де
рево, на всю эту кожу, на все такое черное, темное, закопчен
ное, кажется, что после средних веков мир выбрался из како
го-то погреба, потянулся к солнцу, и все засмеялось в его лу
чах: ковры, вышитые на белом фоне, позолоченное дерево.
13 марта.
Как все изнашивается, и в особенности — людское обще
ство! Наши обеды у Маньи дышат на ладан. Мы чувствуем
себя на них, как люди, которые слишком хорошо друг друга
изучили. Каждый заранее знает, что сейчас скажет другой.
И ни один из нас ничем не интересен для остальных. <...>
15 марта.
<...> На днях, проходя по улице Тетбу, я видел потрясаю
щие акварели Домье.
Они изображают сборища юридической братии, встречи ад
вокатов, процессии судей, на темном фоне, в мрачных помеще
ниях, например в темном кабинете следователя или в тускло
освещенном коридоре Дворца правосудия.
Это написано зловещей тушью, мрачными, черными тонами.
Лица отвратительны, их гримасы, их смех внушают ужас. Эти
люди в черном уродливы, как страшные античные маски, по
павшие в канцелярию суда. Улыбающиеся адвокаты похожи на
жрецов Кибелы. Есть что-то от фавнов в этих участниках су
дейской пляски смерти.
Четверг, 16 марта.
Мы провели весь день у Бюрти на улице Пти-Банкье, в за
терянном квартале, где по-деревенски много зелени, где пахнет
конским рынком и скотоводческой фермой. Внутри дома арти
стическая обстановка, множество книг, литографий, эскизов
маслом, рисунков, фаянса. Маленький дом, садик, женщины,
маленькая девочка, маленькая собачка. В продолжение несколь
ких часов мы рассматриваем гравюры, а вокруг нас ходит,
смеется, кокетничает, задевает нас платьем толстенькая моло
дая певица, которую зовут мадемуазель Эрман. Нас окружает
атмосфера сердечности, добродушия, счастливой семьи. Все это
491
напомнило нам о некоторых артистических и буржуазных кру
гах XVIII века. Бывают минуты, когда на все это словно па
дают отсветы с картин Фрагонара.
Вечером, после обеда, в дверь заглянули три каких-то чело
века; увидев гостиную, женщин, они попятились и смущенно
удалились с неловкими поклонами. Я прошел вслед за ними в
мастерскую, куда они направились, чтобы сообщить Бюрти ка
кие-то сведения о некоем Суми, одном из их товарищей, кото
рый умер.
При свете лампы они показались мне мрачными и бедными.
На них были мягкие шляпы, старые плащи, как у людей, путе