пуговицы от перчаток, натянутых на слишком широкие руки
жениха, и лепестки флердоранжа из букета невесты. В этой ка
рете неприятно пахнет праздником, поздравлениями, торжест
венными днями разряженных буржуа.
Пока мы стоим в ожидании у подъезда мэрии, напротив
св. Сульпиция, мимо нас, смеясь и шурша пышными юбками,
проходит очаровательная шлюха: из-под вуали, играющей во
круг ее розового лица, блестят будуарно-тротуарные глаза; из
волос выбился локон, словно кончик золотой повязки; она рас
пространяет вокруг себя запах мускуса, желание, яркий свет
своих ночей. В жизни, особенно в Париже, бывают такие
встречи, такие столкновения противоположностей.
Там, внизу, — мировой суд, где разбираются тяжбы шлюх с
их обойщиками; по такому же поводу, конечно, и эта направ
ляется туда. Сделав глазки моему белому галстуку, она исче
зает, смеясь. Воплощенное наслаждение, красота, прелесть ор
гий, изящество, беспутство, расточительность, пожирающая це
лые состояния.
А вот и противоположное: брак, приданое, хозяйство, эко
номия, будущая мать, жена и семейная жизнь.
«Встаньте, идет господин мэр», — говорит нам служитель
мэрии в синей форме. Мы в большом зале с лепными украше
ниями, оклеенном ужасными обоями. Кресла, обитые потертым
лоснящимся бархатом, — трагические кресла. Гипсовый бюст
императора, поддерживаемый орлом, похожим на гуся. И ужас
ный мэр, мэр, который больше похож на нотариуса, — череп со
вершенно остроконечный, вид строгого священнодействующего
Прюдома, серьезный мэр из фарса в театре Пале-Рояль, наду
тый, как бука, и перетянутый своей трехцветной подпругой.
Я обвожу взглядом семью невесты: мать, братьев и самое
невесту. Ужас! Они стоят лесенкой, симметрично друг другу,
составляя как бы серию образцов идиотизма из книги Эски-
роля; * лица пересечены красными полосами, местами — багро
вые, местами мертвенно-бледные; огромный нос, глупый рот, на
дутые щеки, глаза расставлены слишком далеко, оттянуты к ви-
496
скам, как будто бог ударил этих людей кулаком в переносицу я
они от этого обалдели. И в глазах что-то страшное, какая-то
неподвижность и животная тупость. И эти черты становились
все заметнее, все безобразнее, передаваясь из поколения в по
коление, как в семье каких-то недоношенных клоунов, расслаб
ленных ублюдков, вплоть до самой невесты, которая бессмыс
ленно смотрит на зеленое сукно большого стола и на свое бу
дущее, как корова глядит на проходящий поезд. Наконец она
поставила свою подпись, — тут она покраснела, и у нее появи
лись какие-то признаки животной радости.
«Все», — сказал служитель мэрии в синей форме: слово,
вполне подходящее для завершения этой бездушной церемонии,
заключения брачного контракта, этой формальности американ
ского типа, которая привносит в законный брак дух Граждан
ского кодекса. Все! Сделка заключена. Мой кузен стал мужем
глупого чудовища, из идиотской семьи, идиотского происхож
дения; но зато шестьсот пятьдесят тысяч франков приданого...
Он сиял от радости!
24 апреля.
У Маньи.
Долгая беседа об абстрактных понятиях пространства и вре
мени, безумная смена галлюцинаций и гипотез. В конце кон
цов я слышу голос Бертело. Он говорит:
— Так как всякое тело, всякое движение производит хими
ческое воздействие на органические тела, с которыми оно хоть
на секунду находилось в контакте, то, быть может, все, с тех
пор как существует мир, сохранилось в своего рода фотографи
ческих снимках. Быть может, это единственный след, остаю
щийся от того, что мы промелькнули в вечности. И наука так
прогрессирует, совершает такие чудеса, что кто знает, не про
явит ли она когда-нибудь портрет Александра на скале, куда
упала когда-то его тень?
Флобер, присутствовавший на генеральной репетиции «Свя
того Бертрана» *, говорит, что Османн — настоящий режис
сер Водевиля, он указывает всем место и командует на сцене,
вставляет в пьесу слова; а в пьесе Феваля, после слов: «Такие
облигации, как облигации парижского муниципалитета» — при
бавил: «Но ведь облигации муниципалитета приносят большой
доход!» Префект департамента Сены рекламирует себя в своих
пьесах! < . . . >
32
Э. и Ж. де Гонкур, т. 1