чатление, он воскрешает в живописи или в литературе. Так, его
книги о Сахаре и Сахеле * были написаны, когда в его вообра
жении снова встало то, чего, как ему раньше казалось, он ни
когда не видел; все написанное в этих книгах — правда, но там
нет никакой точности; например, он в самом деле видел караван
вождя с собаками, но во время какого-то другого путешествия,
а не того, о котором он рассказывает.
Он сказал еще, что его большое несчастье — это несчастье
всех современных мастеров: он не живет в героические вре
мена живописи, во времена, когда умели писать большие по
лотна; и у него вырывается сожаление о том, что он не впитал
в себя традиций, что он не работал учеником в мастерской ка
кого-нибудь Ван дер Мелена.
501
26 мая.
< . . . > Сегодня утром к нам во двор приходит певец с гита
рой на широком ремне, перекинутом через плечо. Он поет, и
мне кажется, я никогда не слышал такого пенья. Это было
что-то итальянское, — улыбки, воркованье в безоблачном небе.
И все это неслось из седой бороды певца — теперь разва
лины, а когда-то красавца — и наполняло меня блаженством.
Я бросил ему пригоршню су. Когда он кончил и посмотрел
вверх, у нас почти что навернулись слезы на глаза, и мы же
стами посылали ему немое «браво».
Откуда это нежное и грустное волнение? От его музыки?
Но ведь она была веселой! Или, может быть, от мысли о пе¬
чальной судьбе артиста, опустившегося до того, чтобы чаровать
улицу? < . . . >
Любопытное явление нашего времени: самая положитель
ная, легче всего реализуемая ценность — это редкости, произ
ведения искусства. Они стали более надежной ценностью, чем
рента, земля, дом. Настоящий современный капитал основы
вается на прихоти. < . . . >
На днях наша экономка сказала нам, как неразумное суще
ство, неожиданно сделавшее открытие: «О, вы ломаете себе го
лову, чтобы разгадать тайну природы, но вам никогда ее не
разгадать!» Тайна природы — какие это слова! Сколько неяс
ного будоражат они в мыслях этой женщины по поводу наших
занятий.
Мое изречение, имевшее большой успех на одном из обедов
у Маньи: «Бодлер? Да ведь это Беранже в Шарантоне!» *
1 июня.
Кажется, я забыл упомянуть, что на днях отказался от
брака, который принес бы мне двадцать пять тысяч ливров
ренты, — и точно так же отказался бы от брака с приданым в
сто тысяч ливров ренты.
6 июня.
Мы начинаем чувствовать презрение, отвращение к нашим
сотрапезникам у Маньи. Подумать только, что здесь собираются
самые свободные умы Франции! Конечно, большинство из них,
от Готье до Сент-Бева, люди талантливые. Но как мало у них
502
собственных мыслей, мнений, основанных на их собственном
ощущении, собственном чувстве! Какое отсутствие индивидуаль
ности, темперамента! Как все они по-мещански боятся пере
хватить через край, боятся передовых мыслей!
Сегодня вечером нас чуть не побили каменьями, когда мы
сказали, что у Эбера, автора «Отца Дюшена», — которого,
кстати, никто из сидевших за столом не читал, — был талант.
Сент-Бев заявил, что об отсутствии таланта у Эбера свидетель
ствует его непризнание современниками!
Все это — слуги ходячих истин, предрассудков, возведенных
в закон, Гомера или принципов 1789 года, изысканные и обра
зованные Прюдомы. Поэтому теперь мы говорим там мало и
подкрепляем личные мнения всяческими ссылками, пренебре
гая возможностью удивлять сотрапезников совершенной само
стоятельностью наших взглядов.
В известном возрасте человек, быть может, поступает
мудро, не говоря о том, чего не знает, потому что он этого не
знает, и умалчивая о том, что знает, потому что он это
знает. <...>
Барбизон, 14 июня.
Роману — вся подлинная правда; театру — вся фантазия,
но фантазия, которая прячется в современной жизни. <...>
16 июня.
Большая прелесть этих мест состоит в том, что здесь не
возможно тратить ни время, ни деньги.
Существует только два сорта книг: те, которые пишешь
для публики, и те, которые пишешь для себя. < . . . >
Париж, 3 июля.
< . . . > « П о л ь и Виржиния» — это первое причастие любов