величественные жесты при нищенской одежде, длинный синий
сюртук; это был неумолимый, стоический работник, он жил в
районе Менильмонтана; его можно было встретить там, когда
он нес себе на завтрак и обед не распроданные накануне рыноч
ные остатки. Это был тип бескорыстного изобретателя, которого
все обкрадывали: Эриксон украл у него пароходный винт, Жи
рарден — его аппарат для изготовления скульптурных портре
тов, и к концу дней своих он жил только на пенсию, которую
платило ему Морское министерство; в голове у него всегда было
множество изобретений, и он поддерживал в себе изобретатель
ский пыл стаканчиками водки, а перед тем как засесть ночью
за работу, по два, по три часа играл на скрипке, потому что
был еще и отличным музыкантом.
Он умер, сожалея, что у него не хватило времени завершить
свое изобретение, — ибо настоящее применение его винта —
в воздухе, а не в воде. < . . . >
511
2 ноября.
В вагоне; половина пятого.
Желтая луна, большая, круглая. Небо почти невыразимого
синего цвета, цвета самого чистого кобальта, как бывает только
над снеговыми горами. Рыжеватые осенние тона подернуты
нежной дымкой, благодаря которой темная и гармоничная рос
кошь увядшей листвы растворяется в гармонии вечера. Де
ревья — сплошная золотистая легкость: в ночном сумраке,
встающем над землею, как облако пыльцы, они словно одеты
в листву из тумана.
Бар-на-Сене, 3 ноября.
Он еще существует, все тот же, все тут же, в своей конторе,
укороченный, обгрызенный, — ему по кускам ампутировали
почти всю ногу, — одна рука у него парализована, вторая нога
потеряла всякую чувствительность, и к ней уже подбирается
гангрена. Он здесь целый день, без движения, никуда не ухо
дит, сидит, как наседка, над своей конторкой, своими папками,
счетами, выдвижными ящиками с купчими и деньгами, над
связками ключей, над всей писаниной своих земельных доку
ментов, он живет, склонившись над ними, и живет теперь
только ими; его разум уже впал в детство, дар речи часто про
падает, но и разум и речь всегда ясны и отчетливы, если дело
идет о том, что находится здесь; он держится своими боль
шими, уже обессилевшими крестьянскими руками и за доку
менты на владение землей, и за самую мысль об этой земле;
согнувшийся, собравшийся в комок, придавленный, он сам по
хож на чудовищный обрубок земельной собственности.
5 ноября.
Я лежу, забравшись под провинциальный пуховик. На кро
вать мне бросают письмо. Распечатываю, — это Тьерри сооб
щает, что Делоне будет играть, что надо возвращаться, что
премьера назначена на 1 декабря. Право, театр это какая-то ма
шина, производящая смятение чувств, волнения, неожиданные
перемены, — ужасная машина.
Сегодня вечером здешний мэр рассказал забавную историю.
Он знаком с Полем де Коком, посылает ему свинину и кровя
ную колбасу, получил в подарок его портрет. Однажды, по слу
чаю крестного хода на праздник святого причастия, жена мэра
собрала у себя все самое красивое для убранства своего пере-
512
О. Ренан. Фотография
Ж. Мишле в последние годы жизни.
Фотография
Г. Флобер. Фотография Надара
(около 1860 г.)
И. С. Тургенев. Гравюра П. Гедуэна
(1868 г.)
носного алтаря. Муж приходит и видит в самой середине ал
таря, на месте господа бога, портрет Поля де Кока, что, впро
чем, нисколько не умалило благочестивого рвения верующих.
6 ноября.
В составе нашего поезда есть вагон с отгороженным поме
щением — ставни, выкрашенные под дерево, закрыты, и только
вверху оставлены три просвета для вентиляции. Вагон этот чер
ный, весь же поезд коричневато-красный, с желтыми колесами.
На двери вагона белыми буквами написано: «Министерство
внутренних дел», а на кузове: «Тюремная служба». Туда са
жали женщин, которые плакали, утираясь клетчатыми плат
ками. И птицы, сидевшие на крыше вагона, поспешно улетели.
10 ноября.
Наконец-то мы, сидя за столом возле суфлера, следим за тем,
как на сцене репетируют. Во время первой репетиции нам опять