пришлось пережить ужасную минуту. В момент выхода Де
лоне его не оказалось на месте. Его позвали, и наконец он
явился.
Нас особенно поражает то, о чем нам говорил Тьерри: круп
ные актеры долго мямлят, прежде чем начнут понимать, вос
принимать, выражать. Вначале они репетируют, декламируют
словно немного по-детски. Чувствуется, как велика их потреб
ность в том, чтобы их натаскивали, учили! Жесты не удаются
им, в интонациях нет уверенности. Они ежеминутно делают со
вершенно обратное тому, что вы написали. И вам кажется, что
они так медленно усваивают внешние и внутренние черты ва
шего персонажа!
Впрочем, это не относится к г-же Плесси. У нее одной по-
настоящему литературный ум. Она сразу все понимает и под
хватывает на лету. Она немедленно прониклась всем, что вло
жено наблюдением, чувством, страстной правдивостью в роль
г-жи Марешаль. Она заметила все места, где выражено самое
сокровенное, и сказала: «Просто удивительно, как это муж
чины могут вызнать такое о нас, женщинах?» И она понимает
все так живо, что воплощение у нее происходит мгновенно, им
провизированное, всегда умное, иногда прямо-таки божествен
ное.
33 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
513
15 ноября.
В последние дни, едва лишь я разверну любую записку,
как сразу же нахожу выражения симпатии какого-нибудь жур
налиста, мелкого или крупного, из тех, кого я считал своими
врагами, но кого теперь обезоружили мои успехи. Такие письма
вызывают во мне лишь великое презрение к этой шлюхе-извест-
ности: мы столько времени мучились, стараясь взять ее силой,
а она вдруг сама начинает расточать нам свои низкие, продаж
ные ласки.
16 ноября.
После репетиций на этой высокой сцене создается такое впе
чатление, что дома потолки у нас низкие, и сон — досадная по
меха. Ночь кажется пустой и выводит из терпения, — время
тянется бесконечно, если чего-нибудь ждешь. Мы теперь живем
только нашей премьерой.
17 ноября.
< . . . > Мне говорили, да я и сам вижу, что нельзя быть
слишком податливым с актерами. В театре все готовы сесть
автору на голову и уродовать его пьесу. Податливый автор
в конце концов стал бы терпеть советы театральных служи
телей.
На репетициях всегда чувствуешь невероятное нервное воз
буждение из-за всех поправок, навязываемых, рекомендуемых,
требуемых, подсказываемых то одним, то другим — директо
ром, режиссером, актерами, актрисами. Изменить выход, иначе
надеть шляпу, сгладить одно, выбросить другое. Целая куча за
мечаний, целый ряд маленьких ампутаций ваших фраз и ваших
мыслей на живом теле пьесы. В конце концов это действует на
нервы, когда, словно по одному вырывая волосы, у вас выбра
сывают из пьесы слово за словом, производят медленное ампу
тирование перочинным ножом.
18 ноября.
В сущности, в театре есть нечто суровое. В женщинах там
мало женского. Они приходят туда в будничном платье, ка
кими-то распустехами. Чувствуется, что и туалеты и улыбки —
все это они берегут для публики. Никакого кокетства, очень
мало женственности, это артистки-работницы. Они совсем не
дают материала о закулисных романах. Ни малейшего намере-
514
ния найти здесь любовника или даже легкое увлечение. Роль
в пьесе — и только.
Во время репетиций ведешь странное существование, все
получается шиворот-навыворот. Весь день проводишь в потем
ках, во мраке, прорезанном только светом двух ламп. Реальная
жизнь совершенно приостанавливается, солнца не видишь и
даже не имеешь представления о том, который теперь час.
Выходишь из театра в четыре часа, на улице уже сумерки.
Одуревший и сбитый с толку, не понимаешь, спишь ты или
бодрствуешь.
И все же такая жизнь очень захватывает, потому что все
время надо придумывать что-то, и тебе открывается такое ис
кусство, о котором ты даже и не подозревал: искусство мно
жества маленьких деталей, бесконечно прелестных и тонких.
Это согласование каждого жеста и слова, поиски и находки
именно такого жеста, который был бы наиболее уместен, это
композиция групп на сцене, установление или нарушение кон
такта между двумя персонажами, подчеркивание слов везде,