ными.
И мы изумлены, слыша чей-то свист *, затем еще и еще,
слыша бурю криков и отвечающий им ураган «браво».
Стоим в уголке за кулисами, среди масок *, прислонившись
к какой-то стойке. Я машинально смотрю на рукав, на голубой
шелковый рукав какой-то женщины в маскарадном костюме.
Мне кажется, что статисты, проходя мимо, глядят на нас с жа
лостью. А свистки продолжаются, потом раздаются аплоди
сменты.
Занавес опускается, мы выходим на воздух без пальто. Нам
жарко. Начинается второй акт. Свистки возобновляются с бе
шеной силой, кто-то подражает крикам животных, кто-то пере
дразнивает актеров. Освистывают все, вплоть до молчания
г-жи Плесси. И битва продолжается: с одной стороны — актеры
и масса публики в оркестре и в ложах, которая аплодирует, а
с другой — партер * и вся галерка, которая, крича, прерывая
актеров руганью, дурацкими шутками, старается добиться того,
чтобы опустили занавес.
«Да, немного шумно», — несколько раз говорит нам Гот. Тем
временем мы остаемся здесь, прислонившись к стойке, и все это
поражает нас в самое сердце; мы побледнели, мы нервничаем,
но все-таки стоим и слушаем, своим упорным присутствием за
ставляя актеров продолжать до конца.
Раздается выстрел из пистолета. Занавес падает при неи
стовых криках всего зала *. Проходит г-жа Плесси, разъярен
ная, как львица, бормоча ругательства по адресу этой публики,
оскорбившей ее. И, стоя за кулисами, мы в течение четверти
часа слышим, как бешеные крики не дают Готу возможности
произнести наше имя.
Мы проходим сквозь беснующуюся и орущую толпу, запол
няющую галереи Французского театра, и идем ужинать в «Зо
лотой дом» с Флобером, Буйе, Путье и д'Осмуа. Мы держимся
уверенно, несмотря на то что нервные спазмы сжимают нам
желудок и вызывают у нас тошноту, как только мы пытаемся
что-либо проглотить. Флобер не может удержаться и говорит
519
нам, что мы великолепны, и мы возвращаемся домой, чувствуя
такую бесконечную усталость, какой еще никогда не испыты
вали за всю свою жизнь, — как будто мы десять ночей подряд
провели за игрой в карты.
6 декабря.
Главный клакер говорит мне, что со времени «Эрнани» и
«Бургграфов» * в театре не бывало подобного шума.
Обед у принцессы, которая вчера так много аплодировала,
что, когда вернулась домой, руки у нее горели; она страшно
возмущена свистками и понимает, что они относились гораздо
больше к ней самой, чем к пьесе.
Вечер провел со своей любовницей; она присутствовала на
вчерашнем спектакле и говорит, что утром не смела выйти на
улицу, ей казалось, что вся эта история написана у нее на
лице. < . . . >
9 декабря.
Ожье удивляется, как это не могли восстановить спокойст
вие на премьере, удалив из зала человек десять — двенадцать.
На сегодняшнем представлении, так же как и на двух пре
дыдущих, актеры как будто хотят спросить нас, что означает
эта терпимость полиции по отношению к свистунам. После
спектакля Коклен рассказал мне, что сегодня, когда свистки
стали все заглушать, зрители из двух или трех лож первого
яруса собрались вместе и пошли к полицейскому комиссару,
говоря, что они заплатили за билеты, привезли сюда свои се
мейства и желают слушать пьесу. Полицейский комиссар от
ветил им: «На этот счет нет никаких распоряжений».
От всех этих беспрерывных волнений у нас сжимается желу
док, пропадает аппетит. Теперь мы ходим на спектакли с анг
лийскими мятными лепешками: от нас прямо разит волнением.
На днях Дюма-сын сказал нам по этому поводу, что, когда
ставились его первые пьесы, Лабиш спросил у него: «Ну как,
у тебя еще не болит живот?» — «Нет». — «Так еще заболит,
когда напишешь побольше пьес!»
11 декабря.
Первый акт нашей пьесы играют совершенно как панто
миму. Свистки не дают расслышать ни одного слова.
Среди враждебного шума в зале Брессан в своей роли «гос
подина в черном фраке», самой выигрышной роли во всей пьесе,
проявляет восхитительное мужество.
520
Утром по Латинскому кварталу из рук в руки передавали
воззвание, призывающее добиться того, чтобы занавес был опу
щен во время первого акта. По крайней мере теперь план этих