одни, захлестываемые воздухом и водою, и мертвенно-бледная
луна сияла в ночи над тускло-зеленым грозным океаном.
524
< . . . > Наше правительство думает и внушает всем, что оно
очень сильное, — на самом же деле это самая трусливая из всех
властей. Когда ему пришлось выбирать между нами, — а мы
для него только два литератора, — и одной или несколькими
«Деревянными трубками», то есть чем-то вроде бунта, пользо
вавшегося некоторым сочувствием среди студентов, — оно ни
минуты не колебалось в выборе. Нам был почти обещан орден
к 1 января: оно нам его не даст, из страха, чтобы это не расце
нили как протест против «Деревянной трубки». Оно позволило
«Деревянной трубке» отнять у нас верный заработок приблизи
тельно в пятьдесят тысяч франков. Наше счастье еще, что «Де
ревянная трубка» не потребовала от него большего.
31 декабря.
Последняя наша мысль в этом году, когда мы оба сидим у
камина в своем гостиничном номере и ждем полуночи, чтобы
поцеловаться друг с другом, — мысль о том, что в это время в
Марселе играют нашу «Анриетту Марешаль».
ГОД 1866
Гавр, 1 января.
< . . . > В искусстве видеть — значит находить.
Академическая догма о том, что прошлым вдохновляется
будущее, противоречит всем фактам. Искусства, у которых от
прошлого остались совершенные образцы, теперь пришли в пол¬
ный упадок. Достаточно назвать хотя бы скульптуру. < . . . >
Сегодня вечером я слышал за табльдотом, как капитаны тор
говых судов с негодованием говорили о мирном царствовании
Луи-Филиппа, — французские пушки в то время всегда салю
товали первыми. Правительствам еще больше, чем людям, не
обходимо создать о себе такое впечатление, что они способны
драться. <...>
Бальзак в совершенстве понял женщину-мать в «Беатрисе»,
в «Бедных родственниках». Для матери не существует мелочной
стыдливости. Они как святые или монахини; они перестают
быть женщинами. Как-то ко мне пришла одна мать; она хотела
узнать, где ее сын, и говорила, что пойдет искать его куда
угодно, — даже в публичный дом!
6 января.
Ездили обедать к Флоберу в Круассе. Он самоотверженно
работает по четырнадцать часов в сутки. Это уже не работа,
это подвижничество. Принцесса написала ему о нас, по поводу
нашего предисловия: «Они сказали правду, а это преступле
ние!»
526
8 января.
Я как бы нравственно разбит от того, что нами так много
занимались. В конце концов громкая известность производит
слишком громкий шум. Мечтаешь, чтобы вокруг стало тихо.
15 января.
У Маньи.
Тэн утверждает, что все талантливые люди — порождение
своей среды *. Готье и мы утверждаем противное, то есть что
они — исключение. Где вы найдете корни экзотизма Шатобри
ана? Это ананас, выросший в казарме! Готье считает, что мозг
художника не претерпел никаких изменений со времен фарао
нов до наших дней. Что же касается буржуа, которых он назы
вает текучим ничтожеством, то у них, возможно, мозг изме
нился...
20 января.
Вот человек, который разъезжал по курортам следом за
г-жой де Солмс и на счет г-на де Поммерэ, человек, наделен
ный всеми низкими страстями, пороками свихнувшегося но
тариуса, человек, который надоел даже своему другу Жанену,
беспрерывно занимая у него в Спа по сорок су. Этот человек
добился места сенатского библиотекаря и должен был оставить
его из-за дуэли: пришлось таким способом защищать свою ре
путацию, сильно пострадавшую в связи с этим назначением.
Вот человек, который разыгрывал в Компьене лакейские пьесы-
«пословицы», за что выклянчил у императора пятьдесят тысяч
франков милостыни, а после этого просил еще тридцать тысяч,
готовый ползать на коленях и, как нищий, проливать слезы на
руки принцессы. Вот он, чистый, честный, великодушный, —
все рукоплещут ему, — он — триумфатор порядочности! *
А мы — о, ирония судьбы!..
21 января.
< . . . > Мы испытываем известную гордость с примесью го
речи, наблюдая рядом с нашим грандиозным провалом гранди
озный успех «Семьи Бенуатон» *, нашумевшая оригинальность