которой — карикатура на нашу «Рене Мопрен». < . . . >
1 февраля.
< . . . > ХIХ век — одновременно век Правды и век Брехни.
Никогда еще столько не лгали — и никогда так страстно не
искали истину. < . . . >
527
5 февраля.
< . . . > Для нас сейчас ужасное время. Мнимая безнравствен
ность наших произведений вредит нам в глазах ханжеской
публики, а наша личная нравственность делает нас подозри
тельными для властей. < . . . >
Сейчас нет ни одного провинциального репортеришки, ко
торый не считал бы, что даже самый крошечный провинциаль
ный театр будет опозорен, если в нем пойдет «Анриетта Маре-
шаль».
< . . . > Великолепная фраза для комедии, фраза нашего
родственника: «В таком-то году мой отец умирает, ну хо
рошо!» <...>
8 февраля.
< . . . > Быть может, меньше глупостей говорят, чем печа
тают.
Со стороны драматурга неосторожно писать книгу, так как
она служит мерилом его литературных способностей. Я хорошо
понял это, когда сегодня Флобер читал мне «Роман одной жен
щины» *. Хуже знать самую элементарную грамоту стиля не
возможно.
12 февраля.
Госпожа Санд приехала сегодня обедать к Маньи. Она си
дит рядом со мной, я вижу ее прелестное, красивое лицо, в ко
тором с возрастом все больше проявляется тип мулатки. Она
смущенно смотрит на всех и шепчет на ухо Флоберу: «Только
вас я здесь не стесняюсь!»
Она слушает, сама молчит, а когда читают одно из стихо
творений Гюго, проливает слезу на самом фальшиво-сентимен-
тальном месте. У нее удивительные, изящные, маленькие ручки,
почти скрытые кружевными манжетами. < . . . >
14 февраля.
После обеда принцесса стала рассказывать нам историю с
отцовством Жирардена — она поражена этим и никак не может
прийти в себя.
Прежде всего он объявляет матери невесты, что не спосо
бен дать ее дочери полного счастья. Затем женится и едет пу-
528
тешествовать в Италию, где здание его брака так и остается
неувенчанным. Возвращение во Францию, совместная жизнь
с женой, и вдруг он говорит ей: «Не находите ли вы, что в доме,
где нет детей, чего-то не хватает?» И тут он приглашает к обеду
Дюма-сына — довольно прозрачное приглашение; так как Дюма
уклоняется от этого счастья, которому муж хотел способство
вать, жена стала искать в свою очередь и нашла человека, ко
торый стал отцом ее ребенка, ему-то Жирарден и сообщил по
телеграфу известие о смерти их дочери.
Во всем этом столько простодушия, столько почти наивного
цинизма и, так сказать, добросовестности, такое полное отсут
ствие нравственных устоев, что невозможно разобрать, где
правда и где ложь в его любви к этой дочери, в нежности, с
которой он как будто сейчас относится к своей жене. Невоз
можно определить, понимает ли он, какое проявил бесстыдство,
сделав из этого пьесу и пригласив себе в сотрудники того же,
кого он прочил в сотрудники своей жене. Темные, смешанные
и нездоровые чувства; они спутывают все естественные взгляды
на семью, на брак и на человеческое сердце. Этот Жирарден —
сфинкс среди рогоносцев.
Белогалстучный, беложилетный, огромный, счастливый, как
преуспевающий негр *, входит Дюма-отец. Он приехал из Авст
рии, был в Венгрии, в Богемии. Рассказывает о Пеште, где его
драмы играли на венгерском языке, о Вене, где император пре
доставил ему для лекции зал в своем дворце, говорит о своих
романах, о своей драматургии, о своих пьесах, которые не хотят
ставить во Французском театре, о запрещении его «Шевалье
де Мезон-Руж», и потом еще о «ресторации», которую хочет
открыть на Елисейских полях на время Выставки *, о том, что
никак не может добиться разрешения на открытие театра.
Я, огромное я, переливающееся через край, но блещущее
остроумием и забавно приправленное детским тщеславием.
«Чего же вы хотите, — говорит он, — если в театре теперь можно
сделать сбор только при помощи трико, которые лопаются по
швам... Да, на этом ведь разбогател Гоштейн: он посоветовал
своим танцовщицам надевать только такие трико, которые ло
паются и всегда на одном и том же месте! Бинокли были счаст